смысла. Держите.
Так незаметно это произошло. Она признала в нем мужчину, а он в ней — женщину. Пусть пока лишь на словах.
— Хорошо, — сказала Нинель, — я положу цветы в сумку… Нет! Они там помнутся. Я понесу их в руке… Хотя все равно не понимаю, я же могу и сама нарвать этих орхидей целую охапку… Ой, простите, я что-то не то говорю!
И заросшее неопрятной растительностью лицо Нинели как-то удивительно трогательно порозовело. Словно это была не обезьяна, даже не зрелая женщина, а юная безусая и безбородая девушка.
Борис Арнольдович и Нинель сорвались с места. И никто никому не показывал дорогу. В этом не было надобности. Двигались вдоль широкой просеки параллельно друг другу. Борис Арнольдович по самой опушке, Нинель — в отдалении. То он немного вырывался вперед, то она.
Довольно быстро достигли пустовавшего в этот час лобного места. Оно было таким же мирным с виду, как и все прочее пространство. Но, конечно, обтертый множеством ног толстый сук отличался от других ветвей. Но кто не знал, тот бы нипочем не догадался, почему он так отшлифован.
Нинель осталась наверху, а Борис Арнольдович спустился вниз. Ему захотелось своими пятками почувствовать то, что чувствуют местные преступники в последний миг жизни.
Потом Нинель подала цветы, предназначенные для Полинезия. Борис Арнольдович посмотрел вокруг, ища куда бы приспособить букетик, но потом решил просто кинуть его вниз. Как в море. И кинул. И цветы веером рассыпались по траве. Желтые, красные, синие.
Сразу из-за камней появился зверь, очень напоминающий того, который сожрал несчастного Полинезия. Наверное, он спал после обильной трапезы и только что проснулся. Во всяком случае, морда его была заспанной и одновременно чрезвычайно довольной. Зверь не спеша подошел, понюхал рассыпанные на траве цветы, по всей вероятности, он их видел первый раз в жизни, задрал голову вверх. В его взгляде читался немой вопрос. «Что вы, ребята, имели в виду своими цветами?» Или: «Почему вы сами не падаете вниз, раз пришли?»
— Нет! — вдруг с невесть откуда взявшейся убежденностью решил Борис Арнольдович. — Этот не ел Полинезия. Это тот, с которым я общался вчера.
Теперь уже Борис Арнольдович плюнул прицельно и не торопясь. И попал тигру прямехонько в глаз.
Нинель все это время была ни жива ни мертва от страха и любопытства.
Ожидалось, что зверь с ума сойдет от оскорбления, ну если и не сойдет с ума, то все равно отчаянно разозлится. Но ничуть не бывало. Скорей всего, хищник вообще не понял, что это было. Он опустил голову вниз, потряс ею, наверное, ему показалось, что какая-то соринка упала с дерева, а потом его внимание снова привлекли цветы. Он взял один и задумчиво пожевал. Хотя, собственно, и не имел зубов для жевания.
Цветок сам собой выпал из необъятной пасти. Тигр устрашающе зевнул, помочился на цветы и, ни разу не оглянувшись, отправился восвояси. Оплеванный, но ничуть не взволнованный и тем более не униженный этим.
— Я все думала, хоть бы он наелся орхидей и сдох, — сказала Нинель шепотом, когда зверь скрылся из вида.
— Зачем? — не согласился Борис Арнольдович нарочито громко. — В этом нет никакого смысла. Поскольку на наш с вами век всевозможных людоедов хватит. Одним больше, одним меньше — не имеет значения.
— Но это он съел моего Петра!
— Вы уверены?
— Абсолютно!
— Коли так…
Потом, несмотря на протесты Нинели, Борис Арнольдович спустился на землю, стал стаскивать со всей поляны камни и складывать под деревом кучу. Потом выломал в кустах здоровенную дубину с наростом в виде набалдашника и прислонил ее стволу. И поднялся наверх чрезвычайно удовлетворенный, что никто ему все это сделать не помешал.
Потом они вернулись в Город, пообедали, почитали, вздремнули на свежем ветерке. Проснулись.
— А какие еще есть маршруты на вашем Острове? — это Борис Арнольдович почувствовал себя готовым к новым путешествиям и приключениям.
— Остров не велик, думаю, вы это поняли, — пожала плечами Нинель, — осталась резиденция Генерального. Но на нее можно тоже только издалека посмотреть. Она находится…
— Стоп, стоп, я сам попробую! — Борис Арнольдович зажмурился, прислушался к своим новым инстинктам и рефлексам, ну-ка, ну-ка, откуда исходят флюиды верховной власти, и действительно ощутил нечто, словами не передаваемое, — там?
— Все, Борис Арнольдович! — сказала торжественно Нинель. — Я больше не нужна вам. Вы совершенно свободны и самостоятельны. И я больше не имею морального права питаться из общественного фонда.
В ее голосе были и гордость, и горечь одновременно. Похожие чувства ощутил и Борис Арнольдович…
Они уж совсем было собрались отправиться в свою последнюю совместную прогулку по Острову, как откуда-то явилась знаменитая Фанатея. После устранения Полинезия Ползучего она сделалась освобожденной поэтессой и теперь тоже кормилась из общественного фонда, принадлежала к числу привилегированных лиц, проводивших весь день в Городе.
Фанатея вызывающе прыгнула сверху на ту ветку, где сидели Борис Арнольдович и Нинель, никого не трогая. Ветка сильно закачалась, они от неожиданности вздрогнули, а Фанатея громко, по-хулигански захохотала, располагаясь рядом. Вплотную к Борису Арнольдовичу.
Однако что-то ей в такой позиции не понравилось, и, задержавшись недолго, она перемахнула на соседний фикус, оказалась, таким образом, напротив.
Борис Арнольдович и Нинель настороженно молчали. Ожидали дальнейшего развития событий. Он — с любопытством, она — с тревогой и, должно быть, тоской. Женщины всегда лучше предчувствуют неприятное.
Усевшись в довольно раскованной позе, это Борис Арнольдович по старой привычке оценил позу Фанатеи как раскованную, а по местным меркам в ней не было ничего особенного, разве чуть-чуть, Фанатея принялась беззастенчиво разглядывать Бориса Арнольдовича, ничего при этом не произнося.
Она сидела, презрительно поджав губы и демонстративно не замечая съежившуюся Нинель, пока наконец Борис Арнольдович не счел своим человеческим и даже мужским долгом нарушить эту неприятную немую сцену.
— Мы вас очень внимательно слушаем, — сказал он как можно доброжелательней.
— Хм! Мы! — хмыкнула Фанатея, гипнотизируя Бориса Арнольдовича взглядом. — Тебя как звать-то?
— Его Борисом Арнольдовичем зовут, — хрипло сказала Нинель.
И Борис Арнольдович почувствовал очень отчетливо, как сидящее рядом мохнатое тело быстро перестает быть съеженным, а становится вновь гладким и упругим.
Фанатея, конечно, этого чувствовать не могла.
— Стало быть, Борис. Боря! Ты знаешь меня, Боря? — осклабилась поэтесса.
— Нет, мы не имеем счастья вас знать! — опять ответила Нинель, и в голосе ее было еще больше презрения, сарказма, чем во взгляде Фанатеи, который пронизывал Нинель насквозь, словно она была пустым местом.
— Боря, ты что, язык проглотил? — продолжая сохранять безграничное самоуважение, потребовала ответа поэтесса. — Ты и впрямь не имеешь счастья меня знать? Что ж, прекрасно, я как раз и намерена тебя сегодня осчастливить. Давай познакомимся.
— А Борис Арнольдович не знакомится на улице! — парировала Нинель.
Это, по мнению подопечного, было уж слишком явным перехлестом. Тут он самым решительным образом вмешался, подал голос.
— Ну перестаньте, Нинель, прошу вас, не надо обострять. По-моему, уважаемая Фанатея пришла к нам с самыми добрыми намерениями.
— Конечно, Боря. Мои намерения всегда самые добрые, ведь я, во-первых, женщина, а во-вторых — поэт. И то, и другое просто несовместимо с какими-то иными намерениями помимо добрых.
— Послушайте, Фанатея! Кто дал вам право фамильярничать с Борисом Арнольдовичем? Это даже председатели себе не позволяют!
Увы, Нинель была непримирима. Фанатея это поняла.
Вечность влюблена в творения времени.
— Твоя укротительница, Боб? И ты ее терпишь? — Фанатея словно только что заметила Нинель и сделала вид, будто очень этому удивилась. — Как, милочка, вы тоже здесь? Ах, извините, я думала, вам уже надоело кушать дармовой паек и вы отправились на пастбище. Вас, кажется, Ниной зовут? То есть, простите, я хотела сказать Нинелью. Господи, не понимаю, зачем нужно нормальные человеческие имена усложнять и приделывать к ним совершенно дичайшие приставки и окончания. Это мне напоминает страсть некоторых людей к псевдонимам, которая в конечном счете никогда до добра не доводит. Вы, Боренька, надеюсь, согласны со мной?.. Да, я решила, что с этого момента буду говорить вам исключительно «вы», как видите, я принимаю замечания на свой счет, тем более если даже председатели не позволяют себе…
Да! А как ваши сиротки, Нинель? У вас их, кажется, двое? Вот видите, я прекрасно осведомлена, а как же вы не знали меня до сих пор? Нехорошо, нехорошо быть такой некультурной, кто же вас такую некультурную полюбит да еще с двумя детьми?
А вы знаете, Боренька, как она вас за глаза называет? Думаете, тоже Борисом Арнольдовичем? А вот и нет, а вот и нет! Она вас за глаза называет «мой Тарзан», так прямо и говорит: «Мой Тарзанчик оправиться пошел» или «Мой Тарзанчик сегодня сделал большие успехи»…
Не известно, когда бы этот фонтан иссяк естественным путем. Борис Арнольдович, во всяком случае, даже не думал, что можно в эту мощную непрерывную струю вставить хотя бы слово. Он обреченно и тоскливо ждал истощения струи и только очень беспокоился за Нинель. Ему было неловко, что он ничем не может помочь своей спасительнице.
— Заткнись, сука, — тихо-тихо молвила Нинель.
Фанатея умолкла враз. Только вытаращила изумленно и без того крупные свои глаза.
— Вали отсюда! Думаешь, я боюсь тебя? Думаешь, сжила со свету несчастного Полинезия и теперь можешь делать что угодно? Вали, а то хуже будет!
Нинель резко вскочила и ощерилась. Шерсть на ее загривке встала дыбом. Словно горб образовался.
Вскочила и Фанатея. Пожалуй, она была повыше ростом. Зато Нинель — жилистей.