Матвей разозлился.
— Тебе фабрика поперек дороги?
Кузьма закричал истошно:
— Денежки от кого на нее отрываются? От нас, от россыпей! Почему не разведать Медвежью речку? Почему не сделать на Ирмени хорошей плотины? Средств, товарищи, нет! — тонко передразнил он Шаповалова и плюнул, — средств! Пустословы!
— Невеселый ты человек! — покрутил головой Матвей. — Все ворчишь!
На руднике тоже хмурились и чесали затылки. Так наладилось было дело, столько труда на него положили, такая была у всех надежда и вот, первый блин да комом!
— Нельзя допустить! — обижались горняки, а чем помочь — не знали.
Теперь, приходя на рудник, Матвей узнавал по лицам — если мрачные ходят люди, значит дело не изменилось к лучшему.
Кончился первый квартал. У конторы столпился народ, читал фамилии на досках — на черной и красной. Пригляделся поближе Матвей и трубку выронил из зубов. На красной доске, вместе с другими, фамилия Чуева! За перевыполнение программы.
— Ну, ну, — улыбнулся Матвей и сделалось ему так приятно, как давно не бывало. Зашел поэтому в приисковый амбар и купил старухе шаль с пунцовыми цветами и бахромою.
— Дура ты, дура! — подмигнул тогда приказчик краснощекой лихой Матрешке. — И чего ты, бабочка, зеваешь!
Матрешка только вздохнула и проводила глазами Матвея. Он был не по годам молодцеват.
На аварию управление приисков выслало полномочного представителя.
— Неплохой инженер Шаповалов, но мягкотел! Нужны твердые руки!
Посланный поскакал стремглав. Он был недурен собой, молод, имел лицо интеллигента и густые вьющиеся волосы.
Он успел до тоски засидеться на приисках, до одури стосковался по тресту и по краевому центру. А поэтому поручение проглотил налету — все трын-трава, а выполню! Авось, тогда отпустят!
Текучий народ шел на прииски и разные люди встречались на разных должностях.
А ему намекнули:
— Нужно ли мучиться с расчисткой дороги? Неужели нельзя обойти? Вы недавний работник, как бы вас не обманули...
Самолюбие посланного возмутилось.
— Почему до сих пор нет дороги? — налетел он орлом на Шаповалова.
Инженер, не боявшийся ни медведей, ни подземных катастроф, растерялся перед начальством. Засуетился, вытащил карту.
— Вот видите, здесь ведем... Тут просечка в скале, тут мостик надо перекинуть...
Представитель взлохматил кудрявые волосы.
— А почему не влево?
Шаповалов хотел объяснить, что там топь. Но от волнения позабыл. Покраснел, заморгал глазами и, смущенный, не знал, что ответить.
— Что-то путаете вы! — подозрительно сказал приезжий, — впрочем, завтра я сам проверю!
Матвей решил окончательно удивить весь прииск и побить свой рекорд в двести процентов. Занятый делом, он и не слышал о новом начальстве.
Золото растянулось в осушенном русле узкой бороздой. Чем дальше Матвей продвигал канаву, тем крупней начинали встречаться золотины, тем корявее и причудливее делалась их форма. Обычно золото, отнесенное далеко от места своего рождения, окатывается водой, становится круглым и гладким.
В это утро Матвею неслыханно повезло. И до завтрака он намыл столько, сколько обычно добывал дня за два.
Канава его приближалась к нависшей скале, на которой стояла избушка. Матвей только утирал струившийся на глаза пот.
Кайлой он владел, как искуснейший фехтовальщик рапирой. Острие инструмента сразмаху вгонялось в пески и верхняя толща валилась сама, подкопанная снизу. Вдруг кайла зазвенела о камень и едва не вылетела из рук.
Матвей удивился, попробовал еще раз — твердо.
— Валун! — подосадовал он, — вот накачали, черти! Дроби его на куски да таскай из канавы...
Резкая тень упала на желтый под солнцем песок. Матвей оглянулся. Перед ним стоял Кузьма, без шапки, глаз у него налился кровью, а подбородок трясся.
— Ты что!? — испугался Матвей.
— Беда! — прохрипел Кузьма и задохнулся. — Разоряют меня, сват!
И с отчаянием ухватился за товарища.
— Пойдем!
Он выкрикивал на бегу и махал руками.
— Какой-то приехал!.. Проводит дорогу!.. И прямо через мои работы!
Орта Кузьмы была в косогоре. Выше рос лес и торчали скалы, а с другой стороны шумела речка.
— Он! — указал Кузьма на человека с непокрытой кудрявою головою.
Человек был высок и строен, щегольски одет. Маленький Шаповалов в своей порыжевшей куртке казался перед ним замухрышкой.
— Этот бугор надо срыть, — оживленно приказывал человек; — вот вам и обход, вот и дорога!
— Дальше топкое место, — испуганно возражал Шаповалов, — низина!
— Настелите гать. Чтобы было готово к приезду инженера из треста!
Тут к нему подскочил Кузьма.
— Орта моя!
— Ну, и что? — улыбнулся кудлатый. — Что ты бузишь из-за старой орты? Другую отыщешь!
— Да силы-то я на нее убивал?
— Обиды тебе не будет! — сказал приезжий. — Заплатим, отец! — и даже подмигнул стоявшему рядом десятнику.
— Это разбой! — заорал Кузьма. — Я в суд!
— Можешь! — презрительно разрешил молодой человек и полез в карман за папиросой: — А тебе что угодно?
Он заметил стоявшего перед ним Матвея.
Десятник почтительно зашептал на ухо начальству. Приезжий взглянул на Матвея с любопытством и сказал помягче:
— Шел бы ты, Чуев, лучше работать!
— Работаю я всегда, — с расстановкой ответил Матвей Митрофаныч, — а так своевольно с людьми поступать не ладно!
Прямо сказал.
Тут была группа рабочих, десятник и Шаповалов. Все уставились на Матвея.
Приезжий вспыхнул.
— Вот очередь до тебя дойдет, тогда и скажешь!
— Пожалуй и ждать не стану,— прищурился Чуев.
— А! — гневно закричал приезжий.— Не нравится у меня — уходи!
— От дома гонишь?
— Понадобится — и домик твой прииск купит!
— Не продажный мой дом, — заявил Матвей, — и меня от кайлы не прогонишь. Во всякой артели Чуева примут!
Он побледнел и пошел назад.
Матвей возвратился домой омраченный и грозный. Жена взглянула на него и не стала спрашивать. В такие минуты Матвей был не сдержан.
Шумно побегав по горнице, Чуев выдернул из-под лавки кайлу и отправился на свою работу.
Надо было куда-то итти, что-то делать, чем-то занять протестующий рассудок.
— Хор-рошо! — выговаривал он, шагая, — вот тебе, Чуев, спасибо за твои старания...
И думал: перед всеми людьми его, заслуженного рабочего! А за что? За правду!
Он кипел и сжимал кулаки.
— А Кузьма? Какой он ни есть, а государству служит? Не фальшивое его золото? А вот сбросили старика, как костяшку со счетов. И главное, без толку, — что за дорога на согре? Вытает зимняя мерзлота и провалится все в болото... Глупость какая!
Он дошел до своей канавы и вспомнил золотую борозду, обещавшую с каждым метром делаться все богаче и удивительнее. Вспыхнул недавний азарт и ссора начала словно отходить в прошлое. Углы ее становились круглей и не царапали самолюбия, само примирение показалось легким.
Матвей подрывал загородивший канаву валун и рассуждал вслух, но уже без горячности:
— Не в орте Кузьмовой суть. Доведись до меня, и протоку отдам для большого дела! Но ты — обскажи, милый человек, урезонь, а не так, захватом! В обиде здесь гвоздь, а не в орте!
По мере того, как работа шла, Матвей уже улыбался.
— Он меня оскорбил... Бывает! Оба погорячились!
Порешил, что между ним и приезжим обязательно станут люди и помогут уладить ссору. Как-никак, а Чуев ударник и на красной доске записан.
Здесь кайла упала из его рук, он стремительно наклонился в канаву, разглядел и даже зажмурился.
Не поверив первому впечатлению, Чуев копнул еще раз, убедился и выскочил наверх.
— Что же это такое? — растерянно бормотал он, оглядываясь на лес и скалы. — Я ведь не пьян?
Через час он кончал вторую канаву, еще ближе к своей скале. И там оказалось то же, и в глазах у Чуева мир завертелся солнечными кругами...
Уверившись окончательно, он бросил раскопку и бегом пустился к избушке. Только взять табаку, а оттуда к Шаповалову, за людской подмогой!
Но у двери избы его дожидался рудничный завхоз. Разговор между ними произошел короткий.
С каждым словом Матвей все более отрезвлялся от своего прекрасного опьянения и солнечные круги уже не сверкали перед глазами.
— Сам виноват! — наставительно говорил завхоз и записывал в книжечку. — Значит, дом, когда ты самовольно в нем поселился, был пустой?
— Скажи, — опять не сдержался Чуев, — что я дом не отдам. Спалю пожаром или взорву ко всем чертям!
Завхоз ужаснулся:
— Казенный-то дом?!
Проводивши завхоза, Чуев долго глядел на свою протоку. Все ясней становилось одно: если дорога на гору давала права ликвидировать орту Кузьмы, то его находка обрекала избу на бесспорную гибель. Бесспорную и по мнению самого Чуева.
— Узнает кудлатый и крышка! — решил Матвей.
Дикий сумбур поднялся в ото голове. Больнее всего мучила мысль — люди не заступились! Оставили одного в безнадежной борьбе за правду.
Сознание одиночества отравило Чуева и в запальчивом мщении он разрушил свою плотину.
После этого началось тоскливое время.
Его никуда не вызывали, никто не трогал, но ощущение опасности разладило всю жизнь. И не одно оно.
Чуев просиживал под скалой на камнях и тупо глядел на реку, овладевшую когда-то осушенным руслом. Ирмень сделалась полноводной, и теперь потребовалась бы гигантская сила, чтобы опять восстановить плотину.
Кузьма обозлился на всех и ушел с прииска.
Матвею не с кем было и поговорить — совести нехватало искать сочувствия после своего поступка.
На руднике все были заняты собственными заботами. Дорога, как и предсказывал Шаповалов, не удалась, и первый же сильный дождь затопил один из ее участков. Пришлось вернуться к прежнему шаповаловскому варианту.
Положение становилось скверным, фабричные жернова-бегуны домалывали последние порции запасенной руды.