– Значит, она может догадываться… Хитрая ведьма! – в сердцах выругался князь. Он все еще сжимал в руках пергамент со сломанной печатью Двора Приказов Срединной Империи.
– Даже если так, вряд ли это что-то меняет. Ицхаль Тумгор не связана ни с одной из группировок, достаточно сильных, чтобы вам помешать, – возразил собеседник.
– Выйди на свет, Горхон, – поморщился князь. – Твои колдовские фокусы меня раздражают.
Горхон, глава школы Омман, появился в круге света, который отбрасывал бронзовый масляный светильник. Горхон был немолод, но и за старца его принять было никак нельзя. Гладкое скуластое безвозрастное лицо разрезали очень узкие, угольно-черные глаза, жесткие складки у рта выдавали решительность и упорство. Голову украшала маленькая квадратная шапка с символами школы, длинная коса достигала каблуков. На грудь свисало ожерелье из 108 круглых серых матовых бусин. Ригванапади знал, что это за бусины. Каждая из них была выпилена из человеческого черепа. О последователях школы Омман болтали разное, и некоторые их обряды были воистину отвратительны, но они были, несомненно, самой могущественной школой в Ургахе.
– Император Срединной ищет нашего союза, – медленно проговорил он, – и предлагает объединиться для совместного покорения северных земель. Что ты об этом думаешь?
– Все последние гадания посвященных различных школ показывают, что равновесие сил, продержавшееся последние десять лет, готово нарушиться, – произнес Горхон. Его пальцы под широкими рукавами двигались, переплетались, отчего создавалось жутковатое впечатление, будто жрец держит там какое-то мелкое животное размером с крысу. – Нынешний год будет годом Грифа по солнечному календарю и годом Дракона – по лунному. Такое сочетание говорит о начале нового цикла, именно в это время в ткани бытия происходят структурные изменения, которые станут явными позднее. Кроме того, звезда Умм начинает движение к Земле, а ее приближение приносит войны. Так что война начнется, с твоим участием или без. В таких условиях самым верным будет вовремя принять ту сторону, которая сулит наибольшее из обещаний.
– Что говорят твои духи о Срединной как о союзнике? – нетерпеливо спросил Ригванапади. Его глаза, зелено-коричневые, как чешуя змеи фэй, пристально следили за жрецом.
– Слабость внутри силы. Сила внутри слабости. Неверное решение приведет к неожиданному финалу. Боги гневаются, – нараспев произнес Горхон и добавил другим тоном: – Я толкую эти предсказания так, что саму Срединную тоже могут ждать изменения. В настоящее время вокруг императора, – кстати сказать, слабого и капризного юнца, забавляющегося мальчиками, идет ожесточенная борьба группировок. Партию внутреннего средоточия возглавляет Первый Министр, и ранее к ней принадлежал весьма одаренный стратег Фэнь. Но они были разгромлены пять лет назад Партией Восьми Тигров, которую возглавляет придворный евнух Цао, наставник императора. Именно от них исходит полученное сегодня предложение. Они размахивают знаменами и призывают к победоносным войнам с целью покрыть растущие расходы империи. Третья сила – это партия императрицы-матери. Ее можно охарактеризовать как срединную, они, скорее, борются за подступы к императорскому трону, нежели за какую-нибудь реформу. Еще есть жрецы всех четырех официальных религий, с десяток сановников, довольно влиятельная, хоть и небольшая, партия судей. В общем, список бесконечен. Нас может интересовать только основное.
– Что именно? – задумчиво спросил князь, рассеянно засунув в рот засахаренный абрикос из широкой нефритовой вазы на низком столике.
– Не мы ли являемся конечной целью их завоевания, – пожал плечами Горхон. Про себя он при этом подумал, что князь, умудрившись убрать с дороги двоих братьев и захватить престол Ургаха, тем не менее не блещет масштабным политическим мышлением. – Северные варвары для Срединной – слишком неубедительная цель.
– А это возможно? – Ригванапади нахмурился. – По-моему, Ургах не так-то легко завоевать.
– Я не говорю о возможности завоевания, – с растущим раздражением парировал Горхон. – Я говорю о возможности существования таких мыслей в чьей-то голове. Ургах обладает сокровищами, накопленными в течение тысяч лет, и его ни разу не завоевывали. Зависть и жадность могут оказаться плохими советчиками. Впрочем, их планы могут быть в действительности прямолинейны. Северные варвары, плохо обученные и разрозненные, достаточно легкая добыча для куаньлинов. Если меня что-то и настораживает, то только то, что Империя решила привлечь к этому Ургах. На самом деле они в нас не нуждаются.
– Ты их переоцениваешь, жрец. – Князь выпятил нижнюю губу. – Они только что ввязались в войну на юге. Их лучшие силы стянуты туда. Обратившись к нам с предложением о союзе, они убивают двух зайцев – одновременно решают вопрос о дополнительном притоке прибыли, приносимом войной, и отвлекают нас от их собственной уязвимости.
«А он не так уж не прав, – подумал Горхон. – Возможно, это и так».
– Нам в любом случае надо ответить словами мира и дружбы, – произнес князь. – Времени подумать у нас достаточно. А вот моя сестра сейчас меня волнует гораздо больше.
Глава 4Йом Тыгыз
В воздухе восхитительно пахло копченым мясом и хуль – жирным студнем из разваренных бараньих ног, душистых степных трав, дикого лука и ячменя. Запах был такой, что Илуге приходилось сглатывать наполнявшую рот слюну. Над летним становищем плыли сиреневые завитки дыма с тонким запахом ольхи и трав. В преддверии праздника суетились женщины, озорничали дети, пользуясь тем, что взрослые заняты.
Праздник Йом Тыгыз, праздновавшийся в день осеннего равноденствия, знаменовал поворот Вечно Синего Неба на юг. Там, наверху, в небесном шатре, расшитом синим шелком с серебряными звездами, старик Ыых распускает шнур, сплетенный из волос утопленников, и достает из сундуков белые войлоки. Это значит, что скоро заметут метели и степь станет белой. Пора откочевывать в более южные края. Перед долгой дорогой следует забить часть отар на шкуры и мясо. Йом Тыгыз и следующий за ним месяц йом, – пожалуй, самый приятный месяц из двадцати четырех в степном календаре. Степь поутру серебрится от инея, воздух прохладен и свеж, а небо, будто ручей весной, – прозрачное и холодное. Высоко в небе старуха Ен-Зима, жена Хозяина, уже выгнала провинившихся птиц из своих владений, и, печально крича, они покидают насиженные места.
Наверное, у его народа были свои верования, рассеянно подумал Илуге, запрокинув голову, чтобы проводить взглядом длинный клин плывущих над ним журавлей. Вечное Синее Небо и Старика со Старухой почитали все степные племена, но у каждого были свои легенды. Ичелуги, у которых он жил раньше, например, производили свой род от Журавля-стерха, и рассказывали, что от их прародительницы – Журавлиной девы Елань и Старика родился первый охотник из рода. А журавли улетают каждый год потому, что Старуха может их заморозить в отместку за свершенное Еланью.
– Тучных тебе стад и силы в чреслах! – Вычурное приветствие, каким обычно приветствовали важных гостей на торгу, вместе с залихватским смешком в устах Баргузена звучало не без издевки. Он всегда так обращался к Илуге, и тот мог бы не оборачиваться, чтобы увидеть друга. В отличие от светлокожего рослого Илуге Баргузен был настоящим сыном ветра, как себя обычно величали степняки, – невысокий, гибкий, с поджарым смуглым телом и худым скуластым лицом. Его волосы были странного цвета – почти черные пряди чередовались с красно-коричневыми, глаза поблескивали гагатом. А уж его манера себя вести была просто невероятно дерзкой для раба, но парень все время умудрялся балансировать на грани, которая отделяет забавную шутку от оскорбления. Баргузен был одним из тех, кого купили в племя в тот слякотный весенний день пять зим назад, вместе с Янирой и Илуге.
– И тебе того же, – проворчал Илуге, чувствуя себя рядом с Баргузеном каким-то увальнем. Их дружба была предопределена в тот момент, когда обоих вытащили из кожаных мешков, царапающихся и шипящих, как диких котят, и они вместе вошли в становище косхов. Она выдержала и испытание временем, и острым языком Баргузена.
Баргузен уселся рядом с Илуге на жесткую пожухшую траву и осведомился:
– По какому случаю безделье? Хораг что, ослеп?
– Сам ты ослеп, – беззлобно огрызнулся Илуге. – Сегодня Ночь Посвящения, а сын Хорага будет среди тех, кому предстоит пройти Обряд.
Сын Хорага, Хурде, был моложе Илуге и Баргузена. Но рабов не посвящают в мужчины. Лоб раба никогда не пересечет полоса священной татуировки, и рабу никогда не нарекут тайного имени, которое будут знать только свидетели Обряда.
Видимо, Баргузен тоже подумал об этом, потому что внезапно помрачнел.
– А что поздно вернулись? – Он резко сменил тему и принялся с преувеличенным вниманием разглядывать горизонт, где плавно перетекали одна в другую сопки с выщербленными ветром круглыми боками.
– Старуха пришла слишком рано – началась метель, – бесцветно ответил Илуге. Его мысли, как и мысли Баргузена, были далеко, – с теми двенадцатью юношами, которых сейчас всей семьей собирают для ночного посвящения, норовя угостить самым вкусным куском. – Мы вчетвером остались. Пришлось туго. Вот, вернулись недавно.
Он не хотел думать о том, что произошло. Так бывает. Смерть – властелин степей, и неизвестно, кого возьмет себе следующим. Проще не думать об этом вовсе.
– Не выйдет из тебя сказитель, – разочарованно протянул Баргузен. – Слова из тебя не вытянешь, клянусь Небом. Вон Тургх уже вовсю хвастает, а сам, насколько я его знаю, скорее, обмочился там на месте! Говорит, десять волков завалил. Голыми руками!
Илуге хмыкнул.
– Может, и десять. – Он, правда, при этом лукаво ухмыльнулся. – Я не считал. Всякое бывает…
– Если и бывает, то не с ним, – фыркнул Баргузен. – А Эсыг-то вот обронил, что без тебя ему б туго пришлось. Тьфу, что ты покраснел, ровно невеста! Нет, чтобы другу свои подвиги поведать…