— Я виноват, — неожиданно заявляет Денисов. — Начальник пикета за все в ответе, меня и наказывайте.
— Что-о? — удивляется Пономарев, даже отступает на шаг от Денисова. — Да ты скажи, кого защищаешь? Павла Кузьмича? Или Баталова? Хочешь знать, этот Баталов у меня перед сплавом был, просился на твое место начальником пикета. Понял? Целый час убеждал, что тебе эта должность не по плечу, не справишься ты с ней.
— А разве я был не прав? — надменно спрашивает Баталов. — Денисов действительно не справляется со своими обязанностями. Не умеет руководить.
— Правильно! — поддерживает его Оренбуркин. — Не умеет. За заторы не платит!
Андрей Денисов смотрит на Баталова, на его опухшее лицо, вспоминает свою встречу с ним в конторе сплавучастка. «Так вот он для чего тогда планшетку на плечо повесил!»
И перед Денисовым, как на экране, проносятся картины двух недель жизни на сплаве, уже в ином виде рисуется поведение Баталова, его придирки к начальнику пикета…
— Все равно — я виноват! — говорит он Пономареву. — Меня наказывайте. А с рабочими я сам разберусь.
Пономарев с любопытством разглядывает упрямого, сбычившегося начальника пикета.
— Ну что же, — говорит он. — Выговор тебе обеспечен. Обещаю… А ликвидация затора — счет бригады. Понял? Вот так!
Он идет к лошади, садится и уезжает в Никольск, чтобы прислать рабочих для разборки пыжа.
Пикетчики остаются одни.
Денисову не хочется теперь даже смотреть на Баталова, не только разговаривать с ним. Да и на Оренбуркина тоже. И чтоб не торчать тут, у них на глазах, решает сходить осмотреть затор.
Он идет и видит вместо реки сплошную ленту бревен. Пыж тянется уже на полкилометра, выходит из ущелья на пойменное место. Река здесь широко разлилась, образовала озеро, и оторвавшиеся от пыжа бревна плывут по нему, скрываются за кустами ивняка. Вечернее солнце, прорываясь сквозь вершины сосен, кладет светлые мазки на воду, на бревна, на кусты.
Денисов торопится уйти от затора и тут встречается со спешащими на помощь сплавщиками. Маркел Данилович Паньшин подходит к Денисову, по-отечески утешает его.
— Ничего, Андрей. Не тужи… Поправимо дело.
Они идут гурьбой дальше, молчат, не роняют напрасных слов. Подойдя к голове затора, останавливаются, закуривают и словно не замечают Баталова с Оренбуркиным.
Паньшин обводит глазами пыж.
— Крепко посадило, — говорит он. — Тут только одно: катать бревна на берег. От головы… Катать и катать, больше ничего. Может быть, в конце и толкнет пыж водой, но до этого далеко. Не скоро.
Сплавщики меняют багры на рычаги, приступают к работе. Молча, без разговора к ним присоединяются Оренбуркин и Баталов.
На закате солнца из Никольска приходит машина, привозит рабочих. На заторе вновь появляется начальник сплавучастка Пономарев. Чуть позднее, звеня и погромыхивая гусеницами, приходит с верховьев реки бульдозер.
8
Всю ночь на заторе жгут костры. В неровном их свете мечутся по крутояру человеческие тени, слышится торопливая речь, глухой перебряк бревен, треск мотора. Над рекой тяжело, настороженно виснут черные сосны, непроглядное черное небо.
К утру работы заканчиваются, лишь в омуте да в кустах по пойме остается сотни три бревен. Остальная древесина вся на берегу в бунтах. Уставшие за ночь рабочие ложатся спать, чтобы подняться, когда пойдет вал, сбросить древесину в воду.
Неожиданно для пикетчиков на заторе отличилась их стряпуха Степанида. Она пришла еще с вечера, всю ночь возилась у костра, варила, жарила, бегала по жуткому ночному лесу с затора на котлопункт, с котлопункта на затор, таскала продукты, посуду, кормила мокрых, уставших рабочих лапшой с мясом, жареной картошкой, согревала им чай.
И все время не переставала шутить, смеяться, как будто ничего не случилось, — нет ни пыжа в реке, ни этой опасной ночной работы, словно люди выехали на пикник, решив провести ночь у костра на берегу красивой речки.
Ее певучий голос раздавался то тут, то там, и Денисов видел, что люди рады приходу Степаниды, дружно смеются, слыша ее соленые шутки. Мужики еще азартнее наваливаются на работу и после ухода Степаниды долго похохатывают, сдвинув шапки на затылки.
— Вот дает! — не то осуждая, не то восхищаясь, проговорил Гриша. — Что твой цирк.
Маркел Данилович посмотрел ему в лицо, — в свете костра были видны широкие уши, словно приклеенные к обтянутой кепкой голове.
— Она, парень, молодец, — сказал он про Степаниду. — Любовь у ей есть к людям. Это надо понимать!
На рассвете из Никольска пришла машина — приехала буфетчица столовой, привезла свежий хлеб, продукты. Но и тогда Степанида не ушла спать, а осталась готовить завтрак рабочим.
Вот и сейчас она звенит посудой, о чем-то негромко разговаривает с буфетчицей, тихо посмеивается.
«И верно — хороший к людям человек Степанида», — думает Андрей Денисов.
Он лежит возле толстой сосны, положив голову на бугорок корневища, и не спит. Все спят, а он не спит, лежит с открытыми глазами, смотрит в побледневшее утреннее небо. По небу рассыпана темно-сиреневая облачная рябь, к северу она переходит в сплошное фиолетовое море, нависает над землей. Легкий ветерок пробегает по деревьям, они тревожно шумят, качают тонкими вершинами.
Всю ночь Денисов работал наравне со всеми, не выделяясь как начальник пикета. Иногда он распрямлялся, искал взглядом Баталова — тот был невдалеке. Баталов вел себя как ни в чем не бывало, работал, лез на глаза Пономареву, старался привлечь его внимание к своей работе. Тут же в свете костров мелькала и короткая фигурка Павла Оренбуркина.
Оренбуркин быстро успокоился, забыл о своем испуге. Он шатался по берегу, курил, балагурил, требовал от Степаниды водки, привязывался ко всем.
— Эх, Оренбуркин! — со вздохом говорил Паньшин. — Нетужилка тебя мать родила! Пора бы тебе остепениться, за ум взяться. А у тебя все какая-то легкость в голове.
— Не виноватые мы, — откуда-то из-за бревен слышится насмешливый, трескучий голос Оренбуркина. — Живем на Кане, подружилися с волками.
— Уж не ты ли придумал поговорку, что лес — дело темное, а сплав — дело пьяное? — спрашивает его Пономарев. — А?
Но Оренбуркин не отвечает, исчезает куда-то…
После сброски древесины в воду Денисов отправляет бригаду на отдых, а сам еще задерживается, обходит кругом площадь бывшего затора, смотрит на обсохшие в пойме бревна, подсчитывает убытки. Потом идет вверх по реке, проверяет русло, состояние бонов. Он идет прямиком, по кромке воды, перебредая заливы. Иногда проходит лесом по высокому берегу, распугивая ящериц, вылезших погреться на пни; ящерицы падают и стремительно разбегаются, шурша листьями. Сверху несется неумолчный птичий гомон, где-то вскрикивает, как пьяная, кукушка и от радости захлебывается.
Так он доходит до конца пикета, до двадцать первого километра, взбирается на скалу, нависшую над Каной, садится и задумывается.
Он думает об ответственности, которую взял он на себя, став начальником пикета. Нет, раньше, когда стал коммунистом. Недаром Пантелеев требовал от него не спотыкаться, идти твердо. Он так и шел. И все же оступился, допустил ошибку, взяв Баталова, но он исправит ее… Внизу бежит река, у ног его гаснут тени от заходящего солнца, а он сидит, думает. Думает о жизни, о работе и совсем не вспоминает о Семене Баталове. Он считает вопрос с ним решенным: сегодня он выгонит его и Оренбуркина из бригады.
9
На котлопункт Денисов возвращается в поздних сумерках.
За рекой висит запутавшаяся в сучьях луна, беспокойно шумит река, стоят черные, словно окаменевшие, деревья, горит костер на поляне, освещая будку, палатку стряпухи, ужинающих сплавщиков.
Разомлевшая, пышущая жаром Степанида, увидев Денисова, говорит с ласковой укоризной:
— Где ты пропадаешь, полуночник? Поди, не наработался за день-то! Пожалел бы себя. И так одна кожа да кости.
Сплавщики освобождают начальнику пикета место за столом. Они осторожно смотрят на него, словно хотят узнать, что у него на душе.
Особенно тревожится Паньшин, вглядывается в осунувшееся, побледневшее лицо Денисова.
Так они молча заканчивают ужин, идут гурьбой к костру, усаживаются покурить.
Прикуривая от уголька, Денисов боковым зрением видит, как Серега Попов берет под руки Миньку с Гришей, отводит в сторону. Они о чем-то шепчутся, возвращаются к костру.
— Есть разговор к начальнику пикета, — начинает Серега Попов. Он усаживается на чурбак, вынимает папиросу. — Скажи, Андрей Степанович, сколько должны заплатить рабочим за разборку залома?
— И за чей счет, — добавляет Минька.
— Да, и за чей счет, — подчеркивает Серега.
Денисов не успевает раскрыть рот, как Павел Оренбуркин вскакивает, начинает горячиться, махать руками:
— Какие такие разговоры? Дурак ты, Серега! Жердь, телеграфный столб!.. Не слушайте его, он не в курсе, не смыслит… Если хочешь знать, это общее дело, эти заторы, вода такая, мелководная. Тут виноватых нету.
— Нету виноватых, — подтверждает Лева Гусев. Он сидит, как обычно, с собачкой на руках, склонив к ней голову.
— Нет есть, — горячится Серега. — Есть виновные!
— Кто же это такие выдающие? — спрашивает его с усмешкой Оренбуркин. — Которые за всех отвечают, за всю бригаду?.. Эх, ты, Минька-Гринька! Мы тут все одинаковые и все ответственные.
Паньшин недовольно морщит лоб, слушая Оренбуркина.
— Врешь, Пашка! — не сдерживается он. — Разные мы… Души у нас разные! А вот у кого она какая, теперича видать. Как на рентгенте.
— У Павла Кузьмича она вся в саже. Как вот этот чугунок, — отзывается Степанида от стола, где она моет над тазом посуду.
— Правильно, Степанида Ивановна, — говорит Паньшин и негромко смеется. — В точку попала!.. Черная душа у тебя, Пашка!
Павел Оренбуркин с наигранным сожалением смотрит на стряпуху.
— Что с нее взять? Женщина! — говорит он снисходительно, разводит руками,