садится на чурбак. — Платок я ей новый еще купил бы, а новую голову не купишь! Пусть живет с энтой.
Парни негромко фыркают, не удерживается от улыбки и сам Оренбуркин.
— Покупатель! — Степанида еще яростнее трет посуду, бросает ее со звоном на стол. — Я бы тебе сказала два слова, да ладно уж… Воздержуся.
— Воздержись, воздержись, — поддразнивает ее Оренбуркин.
Пока Оренбуркин спорит с Серегой, препирается со стряпухой, Семен Баталов сидит, накинув пиджак на плечи, и молчит, словно его не касается, что происходит на котлопункте. Денисов поражается выдержке, невозмутимости Баталова.
— Заявляем тебе, Андрей Степанович, — поднимается Серега, — мы за других отвечать не согласны. Ты сам говорил, кто допустит затор, тот и отвечает, вот теперь и накажи виновников, пусть оплатят убытки.
— Вот они, виновники! — выскакивает вперед Минька и показывает на Баталова, Оренбуркина, Гусева. — Вот! Вот! Вот!
Но тут Семен Баталов встает, подходит к Сереге, спрашивает его в упор:
— В чем дело, Попов? Почему шумишь, надрываешь свой красивый голос?
Серега тушуется, отступает под грозным взглядом Баталова.
— Ты хочешь найти виновника затора? Пожалуйста! Виновник есть… Вот он!
Баталов выкидывает руку в сторону Левы Гусева, словно пригвождает того к позорному столбу. Лева растерянно смотрит на сплавщиков, ерзает на чурбаке.
— Плевал я на это дело! — наконец говорит он и поплотнее усаживается.
Сплавщики в изумлении переглядываются, смотрят на стройного, подтянутого Баталова, на его уверенные жесты.
— Вот он, пожалуйста! Нечего искать, — говорит Баталов. — Я его разбудил, предупредил: Гусев, останься на двадцать пятом километре, мы с Оренбуркиным пойдем дальше, на двадцать шестой… Мы там работаем, надеемся на него, а он, оказывается, спал, манкировал моим указанием. И вот результат: затор!
— Правильно! Надеялись! — подтверждает повеселевший Оренбуркин. — Надеялись на этого… Леву. А он подвел нас. Подвел под монастырь!
— Да, подвел, — констатирует Баталов. — Я давно наблюдаю за ним… за гражданином Гусевым.
К костру на свет выскакивает встревоженная Степанида, в руках у нее мочалка, рукава кофты закатаны до локтей.
— Люди! Что вы делаете? Лева невиноватый, он в будке спал. Сама видела, чаем поила.
Павел Оренбуркин хрипло, удовлетворенно смеется:
— Вот непонятливая баба! Так об этом и говорим: проспал, затор допустил.
— Какой затор? — беспокоится Степанида. — Чего ты цепляешься к человеку? Он хороший, Лева… трудолюбивый. Спал в будке, никто его не будил, сам встал. Я ведь тут была!
— Степанида! — громко, со сталью в голосе прерывает ее Баталов. — Отойди, не вмешивайся. Это не твоего ума дело!
Степанида сникает, мнет в руках мочалку:
— Конечно, я баба. Разве мне поверите? Была бы у меня на голове мужичья шапка, а то бабья тряпка.
Она так же неожиданно исчезает, как и появляется.
Лева Гусев сидит, ворочает, как сыч, лохматой головой, словно не поймет, что спор идет о нем. Наконец какая-то мысль, что-то вроде испуга или удивления, мелькает в его широко раскрытых глазах. Он встает на ноги, не отпуская собачки.
— Как же так, Семен Петрович? — спрашивает Лева. — Вы с Оренбуркиным сами у затора спали, а говорите на меня.
Серега Попов переглядывается с парнями, с Маркелом Даниловичем.
— Расскажи, Гусев, как было дело, — вмешивается Паньшин. — Расскажи, не стесняйся.
Лева смотрит на Маркела Даниловича Паньшина, и ему хочется рассказать все, как было.
— Я вылез на берег, — начинает Лева, — смотрю, а они под кустом спят. Крикнул им, вижу — подымаются. Ну, я обратно… Хотел Андрею сказать, да… Что я — легавый на своих стучать?
На котлопункте становится тихо. Семен Баталов нервно озирается на стоящих вокруг него сплавщиков.
— Как понимать, товарищи? — спрашивает он их. — Вы не верите мне, а верите этому уголовнику?
Когда Баталов называет Леву уголовником, парни шумно протестуют, кричат:
— Еще неизвестно, кто тут уголовник!
У Левы выпадает из рук собачка. Он неторопливо подходит к Баталову, останавливается.
— Ты гад, Баталов! Ты ползучий гад! — говорит Лева рвущимся от обиды голосом.
Он стоит с Баталовым лицом к лицу, видит его белесые брови, какие-то пустые глаза, перекошенные злостью губы. «Неужели я уважал этого человека?» — удивляется Лева.
— Дерьмо! — кричит он в исступлении.
Паньшин берет Леву за рукав, уводит на прежнее место.
— Не надо ругаться, Гусев. Этим дела не поправишь… А ты, Баталов, делай вывод… Делай, говорю, вывод сейчас, а то поздно будет!
Баталов молча отходит к будке, садится там на приступочек.
— Чего же еще резину тянуть? — горячится Серега. — Решай начальник, кто должен платить за убытки? Я или Баталов?
— Все расходы по затору пойдут за счет Баталова, Оренбуркина и Гусева, — объявляет Денисов. — Они виноваты, они и будут платить.
— Правильно! — заключает Серега. — Надо рублем учить этих курортников.
Молчит Баталов, молчит Гусев. Лишь Оренбуркин недоуменно разводит руками:
— Как же так, Андрей? Не по закону поступаешь. Пономарев ведь говорил: убытки на всю бригаду, а ты на троих лепишь. Неладно это… не по-товарищески. Как говорится, один за всех, все за одного.
— Ага, не нравится? И заповедь вспомнил, знает ее, оказывается, — смеется Серега. — Ничего, меньше будешь на шабашку рассчитывать.
Маркел Данилович Паньшин подходит к Оренбуркину, тычет его пальцем в плечо.
— Это наука тебе, Пашка! Сколько я говорил: относись к делу как следует, чтобы все было по-товарищески да по-хорошему, чтобы тебя люди уважали, — сам их уважай. Тогда не будет такого конфуза.
Паньшин говорит это не столько для Оренбуркина, сколько для Баталова. Но тот сидит, чуть видимый в темноте, ничем не выдавая себя.
Андрею Денисову кажется, сейчас самое подходящее время объявить, что Семена Баталова и Павла Оренбуркина он увольняет из бригады как виновников двух заторов. Он поднимает руку, просит внимания.
— Что касается Баталова… — начинает Денисов, но его вдруг перебивает сам Баталов, вышедший к костру.
— Что касается меня, — говорит он и смотрит на Паньшина, — то я сделал вывод, как предлагал Маркел Данилович. Я — подчиняюсь. Да, подчиняюсь решению начальника пикета. И впредь обещаю честным трудом оправдать доверие, приму все меры, чтобы сплав провести в срок.
Баталов умолкает. Он спокоен, нетороплив, рассудителен. Все смотрят на него, словно видят Баталова впервые. Кто-то, кажется Гриша, произносит не то с удивлением, не то с восхищением:
— Вот это ход!
Особенно поражен поступком Баталова Денисов. Он глядит на него изумленно, даже с растерянностью. Наконец берет себя в руки:
— Нет, Баталов, я тебя уже предупреждал. Теперь тебе придется уйти.
Баталов делает шаг вперед. Он словно не видит и не слышит Денисова, глядит на Паньшина.
— Еще раз подтверждаю: мы принимаем условия начальника пикета, оплатим расходы по затору. И впредь не допустим никакого нарушения… Как, товарищ Оренбуркин?
— Принимаем! Не допустим! — сипло, отрешенно кричит Оренбуркин.
— Я очень признателен Маркелу Даниловичу как старшему товарищу, — Баталов прикладывает руку к груди, — он правильно оценил обстановку. Мы виноваты, мы и несем ответственность…
Баталов стоит, рисуется, смотрит свысока на сплавщиков, на их помрачневшие лица, ждет, что скажет начальник пикета.
— Не верю я больше твоим обещаниям, — говорит глухо Денисов. — Уходите оба — ты и Оренбуркин.
— Уйти нам недолго. — Баталов снимает фуражку, осматривает ее, щелчком выбивает из тульи пыль, потом осторожно, как хрупкую вещь, надевает фуражку на голову. — А ты подумал, как оставить пикет без рабочих в такое время?
Денисов молчит. Действительно, он об этом не подумал, вшестером им будет трудно управляться с пикетом. Но пусть трудно, лишь бы не мешали больше эти двое.
И он говорит Баталову:
— Справимся и без вас. Уходи! И ты, Оренбуркин… Чтоб завтра утром вас обоих на котлопункте не было!
— Ну что, курортнички? — смеется Серега Попов. — Взяли деньгу? Пошабашничали?
Денисов идет к будке — пора спать, дело сделано, проходит возле сникшего Баталова, но, не дойдя до будки, останавливается: он видит, как из лесной тьмы на неширокую полянку, освещенную костром, выезжает верховой.
«Кто бы это мог быть?» — думает Денисов. Верховой трусцой пересекает полянку, останавливается невдалеке от костра и медленно спешивается.
Первым узнает верхового Павел Оренбуркин:
— Сидор Потапыч припожаловали!
Он бросается к Пителю, бережно берет из его рук повод и ведет лошадь за будку.
Питель, тяжело переступая затекшими от верховой езды ногами, подходит к костру, протягивает к огню руки, сладко жмурится, крякает от удовольствия. Он всматривается в Баталова, стоящего по другую сторону костра, словно вспоминает что-то, потом говорит тепло, снисходительно:
— А, товарищ Баталов… Помню, помню.
Денисову очень хочется узнать, зачем так поздно приехал на пикет инженер сплавконторы, — может, привез приказ о снятии его с работы за допущенный затор, но он не торопит события, стоит, ждет.
— Вот что, начальник пикета, — наконец говорит Питель, подзывая его к себе. — Завтра большой вал воды будет. Сутки сброски не было по вашей милости.
— И по вашей, — подсказывает негромко Минька.
Питель спотыкается на полуслове, жует губами, но, видимо, не считает нужным отвечать парню, вновь обращается к Денисову:
— Так вот, все рабочие утром должны быть на реке, на своих местах, — за день пройдет вдвое больше бревен, чем обычно. Решили покрыть сегодняшний простой реки. Так что придется крепко всем поработать.
— Всем не придется, Сидор Потапыч, — подает голос Оренбуркин. — Увольняет нас с пикета Денисов… Меня и Семена Петровича.
— Никаких увольнений! — предупреждает Питель. — Пока не кончим сплав — никого никуда! День и ночь на реке… Слышишь, Денисов? И предупреждаю: не самовольничай.