Семавин поднялся, подождал Ланда, — ему хотелось поговорить с ним, но Ланд подошел к главному инженеру, и Семавин, с какой-то тяжестью на душе, пошел к себе в цех.
«Ну и денек сегодня!» — подумал он.
А вообще-то — обычный заводской день, даже не день — полдня, на часах лишь время обеда.
4
Выйдя из цеха, парни остановились, посмотрели на здание, где им предстояло работать. Громадная коробка из стекла и бетона, высотой в девятиэтажку, была опутана толстенными трубами-газопроводами. Эти трубы шли во всех направлениях — и по верху и по низу коробки, уходили внутрь здания.
— Махина! — сказал восторженно Федя Соломатин, задрав голову. — До неба!
— Ну хоть не до неба, маленько пониже, — охладил его Раис Ишмухаметов, — но впечатляет. Ничего не скажешь!
— Коробка по нас, — заключил Миша Колесов. — Тут, Федя, есть где тебе разгуляться, будешь удивлять мир своими трудовыми показателями.
Соломатин хмыкнул, ничего не ответил. Постояв, они пошли к проходной.
Светило солнце, било в окна цехов, сушило асфальт. Воздух над ним колыхался, исходил испарениями, смешивался с волнами запахов, шедших из цехов. И пока они шли по заводу, эти запахи преследовали их. Из одного цеха несло чесноком, из другого — карболкой, из третьего на них хлынул удивительный аромат цветущей черемухи, из четвертого нанесло таким аппетитным уксусом, таким крепким, что Мишка, облизнувшись, произнес мечтательно:
— Эх, пельмешков бы сюда, да порции по три!
Федю Соломатина даже передернуло от слов Мишки, он прохрипел: «Бр-р-р», словно и впрямь хлебнул неразведенного уксуса.
— Ты чего перед начальником цеха дрова ломал? — спросил Мишку Раис.
— А чего он анкету мне сует? Зачем да почему, да кем я был до семнадцатого года? Вот он я, весь тут, в наличности, хоть снимай с меня кино, а он — кто родители.
Федя вдруг захохотал, захрипел, как простуженный, да так громко, трескуче, что Раис остановился, посмотрел на него с испугом:
— Чего ты?
— Предста… предста… представляю, — заходился в смехе Федя, — как отец Мишку будет драть… А ремень с пряжкой!
— Перестань, — Раис шлепнул его по спине, и Федя ужал голову в плечи, поиграл лопатками. — Нету у него отца.
— Есть, — ответил Федя. — Он сам говорил, отец — инженер, мать — учительница музыки.
— Трёп… Ты что, не знаешь нашего Мишу Колесова? — Он обхватил за шею вдруг присмиревшего Мишку. — Мать у него дворником работает… И живут они в комнатке, в одной: Мишка, мать и двое сестренок. Стыдится, дурак, что мать — дворник. Вот и выдает себя чуть ли не за графского отпрыска.
Мишка шел, вскинув голову, и улыбался, как будто не о нем говорилось, не его обвиняли во вранье, и нос его расплылся, торчал чуть видимой пуговицей меж толстых щек.
— А где у него отец? Надо полагать, был все же отец, раз Мишка существует? — допытывался Федя.
— Где у тебя отец, трепач? — Раис ткнул Мишку в бок, тот отскочил от него. — Отвечай, как замполиту на исповеди!
— Бросьте! — Мишка поморщился. — К чему эти вопросы? Опять анкета!
— Ты отвечай, не делай виражи, если друзья спрашивают, — не отставал Раис.
— Ну, шаландается где-то… Не хочу я о нем говорить, ребята.
Они посторонились — пробежал трактор «Беларусь», таща на прицепе тележку, наполненную железными бочками.
— Ты завтра в первую смену? — спросил Раис Мишку. — Кто аппаратчик?
— Какой-то Муртаза… Да, — оживился Мишка, — этот любитель анкет заметили как нас встретил?
— Ты про начальника цеха?
— А про кого еще? Прически ему, видите ли, наши не нравятся… Зануда старорежимный!
— Расслабь пружину, Миша. — Раис попридержал рукой взъерошенного, как воробей у лужи, Колесова. — Мой отец говорил, что начальник цеха — современный инженер, с большим опытом работы.
— Современный? Этот «современный» нарочно нас загнал на станцию хлорирования, в эту газокамеру… Слышали про сегодняшнюю вахту в противогазах? Хорошо, все обошлось благополучно…
— Перестань, Миша, не пужай, мы же химики, знаем, что к чему. Вот и Федя просит: перестань, не трепись. Ты ведь просишь, Федя?
Соломатин потряс своими лохмами.
— Не нравится мне эта работенка. Нудная работенка! — не унимался Мишка. — Сиди да на приборы поглядывай. Скука! Мне бы, знаешь, куда-нибудь, где горка покруче, чтобы рубашка в поту, соляные копи на спине… На БАМ бы, вот там — да, делают историю! Простор! Лес и небо! Противогазов не надо.
— Ха-ха! Там тоже… сетки от гнуса, — охлаждает Мишку Федя.
— Езжай, — говорит Раис, — кто тебе препятствует? Иди в райком комсомола, пиши заявление.
Они подходили к проходной. Навстречу им и впереди них шли рабочие: кончалась одна вахта, начиналась другая.
— А кто моих сестер кормить будет? А им не только пища нужна…
— Тогда перестань канючить, — ответил Раис, пихнув его в дверь проходной. — Замри, будто тебя нету.
Площадь перед заводоуправлением была запружена автомашинами, машины въезжали, обходя друг друга. Парни перебежали площадь, выскочили на пешеходную дорожку, идущую вдоль шоссе.
— Трамвай! — крикнул Федя, как только они вышли к трамвайным путям. — Бежим к остановке! Еще успеем!
5
Семавин в тот день домой вернулся поздно — участвовал в заседании завкома.
После тревожного дня, вначале — неприятность на станции хлорирования, потом эта нервотрепка у директора, он чувствовал себя уставшим, к тому же в комнате, где заседали, было душно, накурено, и некурящий Семавин тяготился этим.
Выйдя из помещения, он снова вернулся мыслями к событиям дня, к совещанию у директора. Отошли на задний план дебаты в завкоме, осталась проблема увеличения производства гербицидов, решить которую его обязали, а он не знал, как это сделать.
Дети спали. Жена, предупрежденная еще днем, что он задержится, сидела, ждала его, читала «Роман-газету».
И пока Семавин ужинал на кухне, не уходила, была возле, молча глядела, как он не спеша ел разогретую котлету, потом пил чай, обжигаясь, — он любил горячий чай, бренчал ложкой в стакане.
— Как девчонки? — спросил он о детях, не мог не спросить — детей он любил, хотя не это сейчас занимало его.
— Спят… По телевизору передавали сказку о Красной Шапочке, насмотрелись ее и — едва уложила. Особенно Надька, такая капризуля стала, разбаловала ее мама.
Теща Семавина жила с ними, опекала детей, водила младшую в садик, и он был спокоен за них, на воркотню жены не обращал внимания, — все мамы одинаковы, и когда дети еще в садик ходят, и когда они уже невест или женихов себе выбирают.
Жена вновь замолчала, продолжала разглядывать мужа.
— Чего ты смотришь на меня, как на серого волка? — спросил, улыбаясь, Семавин.
— Необычный ты сегодня, Кирилл… Гнетет что-то тебя. Может, расскажешь?
Семавин не удивился: жена понимала его настроение. Но не мог он говорить с ней о том, в чем сам не разобрался. Жаловаться на директора было не в характере Кирилла.
И он сказал жене:
— Выдумываешь, Ляля, ничего меня не гнетет. Это тебе, как и девчонкам, после Красной Шапочки… Правда, сегодня был маленький аврал на станции хлорирования, но все обошлось… Пойдем спать.
Уже лежа в постели, он вспомнил разговор в кабинете директора. Решение администрации увеличить выпуск гербицидов в этом году на двадцать процентов — пустой разговор, свой цех он знает лучше. И оргмероприятия, что требует директор, дадут те же два-три процента, о которых говорилось на совещании.
Хотя он и противился этому решению, одновременно понимал, что директор прав, требуя увеличить выпуск гербицидов, — колхозы и совхозы ждут их, чтобы добиться повышения урожайности на полях. А вот когда еще построят эти новые цеха, когда еще они начнут давать продукцию?
В памяти всплыла прошлогодняя поездка в деревню к отцу в дни отпуска.
…Это было в конце июля. С женой и девчонками он ехал на своем «Москвиче», направляясь в дальний район, туда, где кончались степи и начинались леса, уходившие в горы. Там, на реке Сурень, находилось село, где он родился и где сейчас председателем колхоза его отец.
Семавин с давно неиспытываемым удовольствием вел машину по степным дорогам, прислушиваясь к ровному гулу мотора. Дорога бежала под колеса машины, пропадала сзади за бурунчиками пыли. И день стоял прекрасный, дети радовались каждому кусточку, каждому лесному колочку, просили остановиться, набирали пригоршни ягод. Семавин видел, и Ольга рада поездке, хоть неохотно собиралась — дома столько дел, когда ими заниматься, как не во время отпуска. Но теща, Любовь Андреевна, поддержала Кирилла, настояла на поездке, обещав сделать по дому все, что в ее силах.
В полях шла косовица гороха, жатки ходили широкими кругами, и Семавин с любопытством озирался вокруг, отмечал про себя достоинства полей, прикидывал урожайность и заключил, что год нынче выдался хлебный.
Он вспоминает первые минуты встречи с отцом.
Отец был при всех своих орденах — и боевых, и мирных. Он степенно похаживал по горнице, готовя застолье. И на вопрос сына, что это за праздник, что он при всех регалиях, отец с достоинством ответил:
— А разве не праздник — сын с женой да с внучками приехал в родные края? Не каждый день такое выпадает… Это как солнышко после ненастья.
Отцу — шестьдесят, но он еще крепкий, по-солдатски бравый мужик, лишь на висках да усах высыпала проседь. А мать — постарела, крепко сдала… и вот сейчас, суетясь вокруг стола, хлопала ладонями по широкой юбке: ох, забыла свежей морковки внучкам надергать…
На следующий день, позавтракав, отец собрался в поле.
— А можно нам с тобой? — попросился Кирилл; ему хотелось посмотреть на поля, где и он когда-то, до поступления в институт, работал в летнюю пору — и сеял, и пахал, и сено косил. И на уборке отличался — был непременным помощником знатного в районе комбайнера Степана Ивановича Косоротова.
— Не с руки мне по полям вас возить, — запротестовал отец, — не на прогулку еду… Да ладно уж, довезу вас до Митькиного колка… Малины там ноне — подолом греби. Пособираете, на травке полежите, а к обеду забегу за вами.