— Чего разоряешься? — спрашивает он осипшим баском Серегу и опускает бережно собачку на песок. — Нельзя ли без этого?.. Без грубых слов, товарищи начальники?
Серега быстро оборачивается. Они оказываются лицом к лицу, оглядывают друг друга.
— Человек ты или кто? — срывающимся от гнева голосом спрашивает Серега. — Понимаешь хоть, где находишься? Свою ответственность?
— Плевал я на твою агитацию, — отвечает беззлобно Лева. — Нужна она мне, как петуху загс.
— Так затор же! — загорается Серега. — Среди бела дня. Работнички!..
— Плевал я на это дело! Понял? — упрямо повторяет Лева. — И на тебя! Понял?
— Хватит пререкаться! — останавливает его Баталов. Он входит в воду, начинает помогать Денисову и Оренбуркину выдирать бревна из пыжа. — Мы виноваты!.. Мы прошляпили!
Лева Гусев послушно умолкает, берется за багор. Он уважает Баталова за строгость, за прямоту, с которой тот разговаривает с людьми. Он и сейчас с восхищением глядит на него. Баталов стройный, подтянутый, лицо у него белое, чуть пухлое, с маленькими рыжеватыми усиками. Одет он щеголевато, не для работы на сплаве: галифе, яловые сапоги, кожаная куртка, пропитанная рыбьим жиром, на голове фуражка с бордовым кантом и пятном от значка. Лева Гусев очень уважает Баталова и потому не смеет ослушаться. Потоптавшись, он прыгает на бревна и включается в работу.
Сплавщики работают молча, изредка перекидываясь двумя-тремя словами. Сейчас некогда разговаривать да глазеть по сторонам — сверху все подплывают и подплывают бревна, усложняя положение. Надо успеть разобрать затор, пока бревна по реке идут негусто — день только начался.
Баталов видит хмурое, недовольное лицо Денисова, старается быть поближе к начальнику пикета.
— Не сердись, Андрей, — говорит он ему, беря на багор другой конец бревна. — Понимаю, некрасиво получилось… Сели покурить и уснули… Извини, пожалуйста.
— Ладно, — отвечает глухо Денисов. — Учти на будущее. Это тебе не в конторе сидеть.
Денисову некогда разбираться в переживаниях Баталова, он торопится разделаться с затором. Их пикет — один из длинных и трудных в верховьях Каны: пять километров извилистых берегов, километры постоянной неизвестности, где в любую минуту может быть беда, если недоглядеть. Вот они возятся тут, а где-то, возможно, назревает авария.
Он бросает багор, берется за рычаг. Тут все дело в том, чтобы убрать бревна, которыми пыж цепляется за берег, и тогда, под напором воды, он пойдет сам.
Хотя начальнику пикета не до Баталова, он изредка поглядывает на него. Тот сбросил кожанку, пиджак, остался в одной косоворотке, работает так, что пот течет со лба, заливает ему глаза. Баталов смахивает пот рукавом и опять тянется багром к бревну, кричит сердито Оренбуркину:
— Подхвати! Не видишь?
И Денисов удовлетворенно улыбается: нет, не зря он взял Баталова в бригаду, крепко может работать, не позабылась еще сплавщицкая сноровка, пока в начальниках ходил.
На тропке вдоль берега появляется еще сплавщик: опираясь на коротенький багорец, идет высокий старик с небольшой круглой бородкой. Денисов первым замечает старика, еще сильнее налегает на рычаг.
— Паньшин идет, — таинственной скороговоркой сообщает Оренбуркин. — Комиссар Каны и ее окрестностей.
Он заговорщицки оглядывает сплавщиков, но те молчат, словно не слышат Павла Оренбуркина.
Тогда он переводит взгляд на степенно вышагивающего старика, заискивающе приподымает шапку:
— Здравствуйте, Маркел Данилович!
Паньшин не отвечает на приветствие Оренбуркина. Он смотрит на пыж, оценивает обстановку, потом плюет в ладони, берет багорец на изготовку, заходит в воду.
— Правильно делаешь, — говорит он Денисову. — Правильно. Катай на берег, освобождай голову.
И теперь вшестером они ворочают бревна, спешат, покрикивают друг другу: «Берегись!» А то недолго и под бревно угодить, поломает ноги — других не дадут. Бревна с глухим стуком падают на берега, лежат мертво, распластавшись на песке.
Но вот Паньшин как-то особо резко рвет бревно из-под низа пыжа, и сразу вся масса древесины приходит в движение.
— Пошла! Пошла!
Сплавщики выскакивают на берег, смотрят, как мимо них несется лавина из бревен. Левина собачка визжит и в страхе жмется к ногам людей. Пыж огибает мысок и, выплескивая воду из русла, врывается на перекат. Бревна, как живые, прыгают, бьются о камни. Скрипит песок, трещит кора, пенится вода, а сплавщики стоят, смотрят не отрываясь, будто видят такую картину впервые.
Но вот проходит минута, и все кончается: хвост пыжа исчезает за поворотом, река очищается, входит в берега. Лишь оставшиеся на берегу костры из бревен — лапы напоминают о заторе.
Сплавщики облегченно вздыхают, весело переглядываются. Они мокрые, усталые, но у них гордые лица. Они садятся на бревна, хлопают себя по карманам, потом бережно снимают шапки, в которых хранился табак, и закуривают.
— Ай да мы! — говорит Оренбуркин, жадно затягиваясь папироской. — Ай да мы! Гли-ко, что наробили!
— Хорошо, что мы с Андреем вовремя подошли, — охлаждает его Серега Попов, — а то бы вы тут «наробили». Хватили бы горя по вашей милости!.. Всем сплавучастком.
Маркел Данилович Паньшин сидит на краю бревна — прямой, суровый, держа на коленях багорец. Он не слушает разговора, глядит настороженно на Баталова, как тот не торопясь курит, пускает дым тонкой и длинной струей. Потом переводит взгляд на Оренбуркина, на Леву Гусева, хмурит седые брови и вдруг бьет багорцем о землю, словно недоволен чем-то, и встает.
Вслед за ним, бросая окурки, торопливо поднимаются Денисов и Серега Попов. Денисов смотрит на реку, на плывущие по ней вперемежку с бревнами облака, и поворачивается к Баталову.
— Назначаю тебя, Семен, старшим, — говорит он, — ответственным за участок… Следи за рекой как полагается.
Баталов послушно кивает, приподнимает ладонь вверх, дескать, понял, не беспокойся, все будет сделано.
И трое — Денисов, Паньшин и Серега Попов — уходят.
Трое остаются сидеть.
Солнце подкатывает к полудню. Над рекой струится пар, воздух густеет, искрится. Где-то рядом невидимая в сучьях кукушка без устали отсчитывает годы. За мыском, в протоке, стоят ивнячки — притихшие, умиленные, в праздничных светло-желтых барашках. Весна!
Невдалеке на песок опускается длинноносый голенастый кулик; он резко свистит и возбужденно бегает у кромки берега. Левина собачка с лаем кидается к нему, но кулик легко срывается и летит над самой водой, чуть подрагивает крыльями.
— Мальчик! Назад! — вопит Лева.
Собачка бежит обратно, подняв к Леве заросшую шерстью морду, где, как две бусинки, угадываются глаза.
— Не пымал, — посмеивается Оренбуркин, сокрушенно качая головой. Он снимает резиновые сапоги, выжимает портянки, расстилает их на бревнах. Ноги у него белые, рубчатые — следы от портянок. — Так оно… Близок локоток, да не укусишь. Не-ет, не укусишь, брат!
Баталов сидит не шевелясь, уставившись на реку. Оренбуркин искоса поглядывает на него.
— Я вот тоже хотел нынче на сплаву подзаработать. Бросил все дела, пошел… Да тут, видно, шиш заработаешь. Вот как!
Баталов отрывает взгляд от реки, поворачивается к Оренбуркину.
— А в чем дело? — спрашивает он.
Оренбуркин словно ждет такого вопроса, срывается с бревна, прыгает босыми ногами на песок.
— А ты слепой, Семен Петрович? Или прикидываешься? Уж кому-кому, а тебе насквозь должно быть все видно. Тебя не обманешь!
Что-то вспыхивает в глазах Баталова и тут же гаснет.
— В чем все-таки дело? — вновь спрашивает он.
— А в том, что зря работаем… Сплошные заторы, а цены? Цена какая? Может, Оренбуркин виноват, что воды нынче в реке нет?
Баталов хмурит лоб, трогает пальцем усы. «Это верно, заторы…» И неожиданно задумывается. Оренбуркин застывает на месте, ждет, не торопит его.
— Что же ты предлагаешь? — поднимает голову Баталов.
— Да, что предлагаешь? — встревает Лева. — Выкладывай! Не таись!
Оренбуркин немеет от вопросов, смотрит на того, на другого, потом как-то сипло и тихо смеется.
— Деньги! — кричит он. — Деньги за заторы! Чего еще больше, как не деньги?.. Как затор, так плати, раскошеливайся! Больше затор — большие деньги, маленький — поменьше. Вот тогда и заработки будут.
Оренбуркин торопится, давится словами и неожиданно умолкает. Баталов и Лева с интересом разглядывают его, он ласково жмурится.
— Не будут платить, — сомневается Лева. — Жмоты! У них возьмешь!
— Должны! — возбуждается вновь Оренбуркин. — Должны, едрит твою кость! Затор встанет — что будешь делать? Не разберешь вовремя — вся река встанет. И заплатишь, никуда не денешься!.. Э-э! Бывало, сплав проведешь и денег шапка, — гуляй всю зиму!.. Которые сплавщики только на заторах и работали. Чуть что — за ними. Тыщу запросят — торопись, отдавай, через час и две будет мало. Спецы!
Оренбуркин размахивает руками, рассказывает, как умело раньше зарабатывали денежки на сплаве, как гуляли в чайных Никольска.
К берегу прибивается бревно. Баталов видит его, но ему не хочется вставать, он думает над словами Оренбуркина об оплате за заторы.
— Как же так, Павел Кузьмич? — наконец спрашивает он. — Почему до сих пор молчал, терпел такую несправедливость. Может, боялся начальника пикета?
И Баталов внимательно вглядывается в круглое, бабье лицо Оренбуркина.
— Я? Андрюшки? Хо-хо! — всхохатывает Оренбуркин, пренебрежительно машет рукой. — Сопляк он супротив меня. Мелкая пташка!
— Почему же тогда мирился? Не ставил вопроса перед начальником пикета? — допытывается Баталов.
— Да, почему не ставил вопроса? — подхватывает Лева Гусев.
Оренбуркин мнется, пятится назад, к бревну.
— И поставлю! — вдруг заявляет он. — Не сумлевайтесь! Сегодня же поставлю. Я ему докажу… До самого Пономарева дойду!
Услышав такое заявление Оренбуркина, Баталов переводит взгляд на бревно, приставшее к берегу, следит за тем, как к нему со стуком подваливает второе, а потом, покачавшись, тычется в песок третье. Он еще медлит какое-то время, вспоминает Андрея Денисова, его лицо, негромкий глуховатый голос, потом говорит Леве: