— Что с ним?
— Кто знает? Ходили на квартиру — дома нет… Загулял, наверно. Ему не впервой.
Семавин с минуту помолчал.
— Как появится в цехе, пусть зайдет вместе с Ефремовым… Так вот о театре. Давайте эту премию пустим вот на что: сходим коллективно, сменами, в оперу, на спектакль, в цирк — какая смена куда пожелает. Тогда никому не будет обидно, что обошли его, не дали премию. Как вы?
— Я согласен, — ответил Габитов. — Тут и время с пользой пройдет, и пьянства будет меньше.
— А ты как, цеховой комитет? — спросил Семавин Данилко, глядя на его кислую улыбку.
— Ладно, попробуем. Посмотрим, что выйдет, — сдался Данилко, не стал больше спорить.
— Теперь у меня к вам разговор… Одну минутку.
Семавин потянулся к телефону, поднял трубку, набрал номер.
— Флюр Ганеевич? Зайди, пожалуйста… Да, сейчас.
Технолог цеха Ганеев появился тут же — кабинет его находился рядом. Он одних лет с начальником цеха, но повыше, повнушительнее. Пышные волосы, которым завидовал Семавин — Семавин стал лысеть, делал начес на лысину, — были аккуратно острижены и, словно меховая шапка, плотно покрывала голову.
— Вот какой разговор, товарищи.
Семавин посмотрел на Ганеева, сидевшего в независимой позе, положив ногу на ногу; на строгого, немного сумрачного Габитова, глядевшего на начальника цеха из-под разлапистых бровей; на смирно сидящего, чуть понурого, но улыбающегося Данилко с папкой на коленях.
— Вот какой разговор, — повторил Семавин. — Распоряжением директора цех обязан увеличить к концу года выпуск гербицидов на двадцать процентов.
— О! — только и сказал Данилко и помотал головой не то в осуждении, не то в восхищении. Габитов остался в той же позе, а Ганеев, покачнувшись, лишь переменил положение ног.
— Директор предупредил, что это задание правительства. Предложено подумать и доложить, какие у цеха есть возможности к этому.
— Никаких! — выпалил Данилко. — И вы это сами прекрасно знаете. Спрашивать не надо!
Семавин и не ожидал иного ответа — Данилко был прав, он и сам вчера дал директору такой же ответ. И не стал больше испытывать терпение своих помощников, решил раскрыть карты.
— Флюр Ганеевич, что будет, если станцию хлорирования перевести на непрерывную схему?
Ганеев посмотрел куда-то вверх, поверх очков, словно там был написан ответ на вопрос начальника цеха.
— Что будет? — переспросил он. — Арифметика простая: перевод станции на непрерывную схему дал бы в два раза больше дихлорфенола.
— А мощность цеха? Как увеличится после этого мощность цеха? — добивался Семавин.
— На двадцать — двадцать пять процентов… Другие станции, хотя и с периодическим процессом, все же имеют в запасе некоторые мощности. Ну, кое-где можно будет усилить, что-то подправить, улучшить. Во всяком случае, если станцию хлорирования перевести на непрерывную работу, предложение директора можно осуществить. Вы это имели в виду?
Семавину хотелось встать и походить по кабинету, чтобы успокоиться, но он сдержал себя, лишь вздохнул глубоко, как после быстрого бега.
— Но вопрос — как перевести, — Ганеев пригнулся, развел руками — пока не представляю… Тут должна быть другая технологическая схема, да и оборудование, очевидно, другое. Где-то читал, что в ГДР на подобных предприятиях внедрена непрерывная схема получения продукта, но — как и что, при каком оборудовании — не видел ни схем, ни описаний.
Пока Ганеев говорил, Данилко недовольно покряхтывал, перекладывал папку из одной руки в другую.
— Пусть разговор, — заявил Данилко, как только Ганеев замолчал. — Переделывать схему станции — не насос отрегулировать. Этим проектные институты занимаются, профессора сидят. Вот им и предложить, пусть проектируют, а у нас свои дела, план выполнять.
— Напрасно ты так, Семен Семенович. Начальник цеха правильно предлагает, пора и вперед посмотреть, не топтаться на месте, — заметил Габитов.
— Это я каждый день в газетах читаю, — ответил Данилко.
— Правильно, Нури Ахметович! — поддержал Габитова Семавин. — А товарищу Данилко следует не только читать газеты, но и следовать их призывам. Думаю, основной наш вклад в перестройку — повышение эффективности, интенсификация производства. Вот и надо нам тут, у себя в цехе, искать резервы этой интенсификации.
— Не хватит у нас ума на такое дело, — опять огрызнулся Данилко.
— Не хватит? А скажи, сколько по проекту цех должен был выпускать продукции?
— Ну, двадцать тысяч тонн…
— А выпускаем двадцать две!
Семавин быстро прошелся взад-вперед за столом, будто проплясал, хотел унять себя, не волноваться зря, хотя не волноваться было невозможно: споря с Данилко, он как бы проверял себя, свою правоту.
— А что, это пришло само собой? — продолжал он. — Нет, не само… Флюр Ганеевич, сколько было рацпредложений за время освоения цеха?
— Что-то около ста пятидесяти, — ответил Ганеев.
— Слышал? А это предложения рабочих и специалистов нашего цеха, которым ты отказываешь в уме. Вроде бы незначительные улучшения, но и они смотри к чему привели: увеличили мощность цеха на десять процентов. А вот теперь следует иначе посмотреть на нашу технологию, взглянуть как бы в корень: а нельзя ли так повернуть, чтобы та же техника дала вдвое больше продукции… Говоришь, ума не хватит? А если к этому пристегнуть весь коллектив цеха? Триста умов — чем не институт?
Семавин закашлялся от возбуждения, налил воды из графина в стакан, выпил.
— Идея, конечно, интересная, Кирилл Николаевич, — сказал Ганеев. Он знал своего начальника цеха, его горячность, и потому спокойно ждал, когда тот выговорится, протирал носовым платком стекла очков. — Следует о ней с начальством поговорить. С главным инженером.
— Да, да, — поддержал Габитов. — Надо поговорить с Августом Петровичем. Он подскажет, что и как…
Семавин посмотрел на молчавшего Данилко, глядевшего куда-то вбок, но уже не счел нужным спрашивать его мнения.
— Договорились, — заключил он. — Так и сделаем.
Все ушли.
Семавин долго стоял, глядел на телефон, думал о чем-то, кусал губы. Потом рывком снял трубку, набрал номер главного инженера, послушал и разочарованно опустил руку: телефон не отвечал.
8
Малый зал столовой, куда забежал Семавин в надежде пообедать пораньше, до начала обеденного перерыва, когда в столовую нагрянет масса людей, был еще полупустой.
И первым, кого он увидел, оказался главный инженер. Бекетов сидел в конце зала, подле окна, и, пригнувшись к столу, что-то с аппетитом ел. Он сидел к нему спиной, и Семавин видел только спину да ежик волос.
«Вот он где!» — обрадовался Семавин. Два дня он пытался попасть к главному инженеру, и все неудачно; тот был или занят, или отсутствовал. «Удобно ли будет? Вдруг испорчу начальству аппетит?» Обычно главного инженера не беспокоили, когда он обедал. Его уважали на заводе, и это уважение — тем более — переносилось на те минуты, когда он был вне службы.
Но Семавину не терпелось поговорить с ним, за эти дни он еще более проникся убеждением, что только перевод станции хлорирования на непрерывку разрешит проблему.
И он, махнув рукой на все условности, подошел к Бекетову.
— Здравствуйте, Август Петрович! Можно за ваш столик?
Бекетов оторвался от еды, поднял голову, чтобы узнать, кто ломится к нему в неурочный час, но, увидев Семавина, приветливо сказал:
— А, Кирилл Николаевич… Здравствуйте! Садитесь.
— Спасибо, — ответил Семавин, присаживаясь.
Он немножко волновался: предстоял такой ответственный разговор, а он не знал, как его начать.
— Как у вас с оргтехмероприятиями? Что-нибудь вырисовывается? — спросил Бекетов.
Вот момент, которого так ждал Семавин!
— Вырисовывается, Август Петрович! Вырисовывается кое-что, — сказал он обрадованно и даже придвинулся чуть ближе со своим стулом к Бекетову.
— Что именно?
— Есть идея перевести станцию хлорирования на непрерывный процесс, — ответил Семавин, стараясь говорить спокойно, хотя самого так и подмывало прокричать это.
Бекетов отодвинул от себя пустую тарелку, взял из стаканчика бумажную салфетку.
— Слушаю, слушаю. Продолжайте.
— Если переведем — увеличим мощность цеха на двадцать процентов. То, что требовал от нас директор.
— Если переведем… — усмехнувшись, повторил Бекетов, побарабанив пальцами по столу. У него вид довольного, хорошо пообедавшего человека. — Предположим, переведем станцию на непрерывку, — хотя это не такое уж простое дело, — получим нынче продукции больше на двадцать процентов. А на будущий год? Ведь потребуются новые двадцать процентов?
— Тогда весь цех перевести на непрерывку, — ответил Семавин хрипловато, — у него перехватило горло. — Весь цех, — повторил он громче, прокашлявшись.
— А монохлоруксусная кислота? Она же будет лимитировать вас…
— Говорил я с Хангильдиным… Надо и у него основательно покопаться в технологии, думается, и там можно линию реконструировать, увеличить выпуск кислоты.
— Так-так, — уж с некоторым оживлением произнес Бекетов. И пропало, исчезло с лица безразличие, с каким он встретил вначале идею Семавина.
— Выходит, тогда и новые цеха строить не надо?
— Выходит, не надо, — подтвердил Семавин.
Бекетов молчал, мял в пальцах бумажную салфетку. Остывал суп, принесенный Семавину, но он не начинал есть, ждал, что скажет главный инженер.
— Следовательно, прав был я, говоря, что надо искать и находить… Но вы, Кирилл Николаевич, превзошли мои предположения, какие я отводил оргтехмероприятиям. И то, что предложили, еще раз повторяю: дело не простое, но заманчивое… Обождите, я доложу директору о нашем разговоре, вот тогда и поговорим подробнее.
Он встал, кивнул Семавину и неторопливо пошел из зала…
К концу дня, когда Семавин записывал к себе в блокнот завтрашние заботы, зазвонил телефон. Он поднял трубку, из трубки послышался голос главного инженера:
— Кирилл Николаевич, это я… Говорил с директором, похоже, не увлекла его ваша идея. Отнесся без нужного нам интереса. Говорит, что такие попытки уже были в тр