етьем цехе и не удались…
— Вот как! — не сдержался Семавин, перебив главного инженера. — Август Петрович, растолкуйте ему, что дело это стоящее, которое решит все трудности с планом. Надо попробовать, не пожалеть ни сил, ни средств.
Бекетов молчал. Видимо, не понравилась ему бестактность, несдержанность Семавина.
— Успокойтесь, Кирилл Николаевич, — главный не мог не понять начальника цеха. — Успокойтесь и не отчаивайтесь. Со временем все встанет на свои места… Договоримся так: создайте у себя в цехе общественное конструкторское бюро, пусть его возглавит технолог цеха, и поработайте над проектом реконструкции. Покажите, как идея непрерывного процесса увяжется по стадиям, пойдет по цепочке. А там — посмотрим…
Семавин покатал трубку в руках, как горячую картошину, когда услышал в ней гудки отбоя, потом положил на рычаг и задумался, переживая свой разговор с главным инженером.
Правильно сказал Бекетов, не надо отчаиваться, надо драться за идею, идти до конца. Сейчас главное доказать — расчетами, чертежами, что это реальное дело и что хватит у них сил и не на такие проспекты.
На следующий день было создано общественное конструкторское бюро, или, как его сокращенно стали называть: ОКБ. В него, кроме технолога, вошли оба начальника отделений, начальники смен и механик цеха.
И закрутились дни, побежали, закачали Семавина: днем — работа в цехе, беготня, телефонные разговоры, распоряжения; вечером — совещания в кабинете технолога, где собиралось ОКБ, обсуждались варианты предложений, где спорили до хрипоты, задыхаясь от табачного дыма, откуда уходили домой за полночь.
На исходе июнь, все длиннее дни, короче ночи, лето вступило в свои права. В парках города цвели липы, их сладкий запах по вечерам доносился до территории завода, залетал в кабинет начальника цеха. Порой Семавину становилось нестерпимо от запаха цветущих лип, пропадало желание работать, хотелось завести машину, забрать жену с дочками и махнуть в лес за цветами, за ягодами. Но он понимал несбыточность этой мечты: пока ему не до отдыха.
Жена знала, чем он занимается по вечерам, — не мог он не сказать ей этого. Первое время думал, будет недовольна его поздними возвращениями, как и бывало раньше, но Ольга молчала.
Однажды, когда он сидел у технолога и они разбирались в схеме станции охлаждения, вдруг вошла она. Ей полагалось быть уже дома, по предположению Семавина, — центральная лаборатория, где она работала, кончала в пять.
Почему-то напугал ее приход, он подумал, не случилось ли чего дома. Встал, подошел к ней, взял за руки:
— Ты что, маленькая?
— Можно, я посижу у вас?
— Хм… Неинтересно у нас. Соскучишься.
— Соскучусь — уйду… А может, мне понравится? В лаборатории все уши прожужжали: Семавин с Ганеевым на заводе научно-техническую революцию готовят. Вот и хочется посмотреть на революционеров. Я их только в кино видела.
Улыбнувшись, она отстранилась от Семавина, прошла в глубь комнатки, села в деревянное кресло, взяла с этажерки газеты.
— Я здесь не помешаю?
— Сиди… не помешаешь.
Она просидела весь вечер, чутко прислушиваясь к тому, о чем говорили Семавин с Ганеевым. Как инженер, она уловила суть их разговора, и если раньше, в тайне от мужа, была все же недовольна его ночными бдениями, сейчас убедилась: не зря по заводу заговорили о начинаниях в цехе гербицидов.
Возвращались вместе, чего давно не было. Дома́ безглазно возвышались над ними, когда они не спеша шли по узкому тротуару. Чуть светили уличные фонари, бросая тени от деревьев. Дул легкий ветерок, деревья тихо шумели, тени шевелились, ползли по тротуару.
— Как с отпуском, Кирилл. Июль вот-вот…
— Придется обождать, Ляля. Перенесем на осень, ты видела, нельзя мне сейчас… Осень — тоже не плохое время, даже лучше: и лес в багрянце, и не так жарко, фрукты, овощи… Ну как?
Жена не ответила, промолчала, лишь прижалась к его рукаву. И это сказало ему больше слов. Он погладил ее руку, вспыхнула нежность к жене, как бывало не раз. Вспомнил, как познакомился с Ольгой, сколько она доставила ему тогда тревожных минут — нет, не минут — дней, недель, месяцев, и вместе с тем сколько радости.
…Это случилось на последнем курсе института. Шло комсомольское собрание факультета, он сидел на одном из последних рядов, поближе к выходу, слушал равнодушно доклад — о чем, он сейчас не помнит, и сбоку от себя, чуть впереди, увидел девушку. Светлые, опущенные на плечи волосы, смуглое, тронутое ранним загаром лицо, на котором выделялись синие, как недозрелые сливы, глаза, чуть припухшие губки — все в девушке было таким неожиданно привлекательным, что Семавин задохнулся от волнения.
Почувствовав его взгляд, девушка повернула голову, посмотрела — в первый раз с каким-то скучающим видом, во второй — с любопытством: что за парень так уставился на нее; у девушки даже порозовели щеки. Больше она не оглядывалась, но когда вставала после объявления конца собрания, исподтишка, как бы украдкой, взглянула на Кирилла и тут же отвела глаза.
Он выскочил на улицу, дождался ее. Маленькая, до плеча ему, она вспыхнула, заметив, что он ждет ее, и о чем-то звонко защебетала с подругами, направляясь в сторону общежитий. Семавин пошел за ней.
И так ходил по пятам две недели, пока не осмелился познакомиться. Оказалось, студентка третьего курса, живет, как и он, в общежитии.
В первый вечер знакомства они долго гуляли — ходили по городу из улицы в улицу. Был теплый вечер, такой, как и сегодня, Кирилл шел, молчал, не знал, о чем говорить, — до этого он не увлекался, не ухаживал за девушками. И она молчала, лишь дойдя до общежития, вдруг расхохоталась и убежала к себе. А он еще постоял под окнами, ругал себя за нерешительность и думал о том, что скажет ей завтра.
Но завтра повторилось то же, что и накануне, — Кирилл опять молчал, опять терзался этим, но преодолеть робости не мог.
Вскоре он достал два билета в театр на оперетту «Голубой Дунай». В обеденный перерыв разыскал Олю, отдал ей один билет, чтобы шла, не дожидалась его — он задержится на заседании редколлегии многотиражки, но к началу подбежит.
Случилось худшее: к началу он не поспел, в партер, где были их места, его не пустили, и он забрался на галерку.
На второй день Оля прошла мимо него, сторожившего ее у общежития, не взглянув, не поздоровавшись. Это была их первая ссора, и Семавин вспоминает, как долго он добивался примирения после злополучного похода в театр.
Была еще одна ссора, но это случилось позднее, когда они уже не расставались друг с другом. В городе гастролировал московский театр, и Оле хотелось сходить на один из спектаклей, посмотреть игру прославленной актрисы, но Кириллу было не до спектакля — готовился к защите диплома и все откладывал и откладывал посещение театра. Наконец время было выбрано, он купил билеты, пришел за ней, и к его удивлению — нет, не к удивлению, а известие это поразило его, — Оля ушла в театр с его другом, однокурсником Виктором Ландом. Он порвал билеты, не пошел никуда, пролежал весь вечер в общежитии на койке.
На следующий день, встретив Олю, кисло ей улыбнулся улыбкой страдающего человека и после старался избегать ее, не попадаться на глаза, пока она однажды не схватила его за руку, не затащила в пустующую аудиторию и, смеясь, не сказала ему, глядя в его обиженную физиономию: «Дурачок! Отелло! Разве мне кто-нибудь нужен, кроме тебя?»
Семавин прячет улыбку, поглядывает на жену. Та идет молча, не догадываясь, о чем думает Кирилл.
9
Поздний вечер.
В кабинете начальника цеха горит настольная лампа, освещая сидящих вокруг небольшого стола. Окна распахнуты настежь, но в кабинете душно, жарко. Семавин в одной рубашке, ворот раскрыт, сидит, обложившись чертежами.
— Продолжим, товарищи… Данилко, как со станцией выделения?
— Почему Данилко? — Данилко роется в бумагах, раскиданных по столу. — Вот, — и он показывает бумажку, — Володину это поручено.
— Тебе и мне, — говорит Володин, начальник второго отделения, пожилой, темноусый мужчина. — Сколько я тебе говорил: давай подумаем вместе, но ты не берешься, сторонишься этого дела.
— А что я? Эдисон? Ломоносов? И так приходишь домой — чуть ноги волочишь.
— Пей женьшень. Он мужикам силы прибавляет, — посоветовал Насибуллин, механик цеха.
— Ему нельзя пить женьшень. Жена, говорят, женщина слабая, — вставил Зарипов, начальник третьей смены.
Насибуллин и Зарипов тихонько похихикали, прикрывая рты ладонями, боязливо поглядывая на строгого начальника цеха.
— Что с тобой, Семен Семенович? — спросил Семавин, уступая желанию не обострять отношений с председателем цехкома. — Откуда это у тебя? Вот эта неожиданная усталость?
— Тут дело в другом, — подсказал, посмеиваясь Зарипов. — «Жигули» приобрел, машиной обзавелся.
— «Жигули»? — переспросил Семавин. — «Жигули» купил?
— С зятем… С зятем на двоих, — ответил Данилко, засмущавшись.
«Выходит, и у него теперь времени в обрез, как у Ефремова», — подумал Семавин.
Начальник второй смены Ефремов был на хорошем счету, пока не приобрел машину. Купив «Жигули», он словно переродился, забросил общественные дела, все свободное время отдавал машине, копался в ней, гонял по городу. Но Ефремов — молодой, а откуда это увлечение у Данилко? Ему через год на пенсию.
— Значит, времени не хватает, машину осваиваешь, не до реконструкции цеха, — заключил Семавин.
— Да что вы: «машина, машина». Там зять шоферит, я только пассажир, в выходной день в лес съездить, воздухом подышать…
— Значит, не машиной болеешь, просто не веришь в наше дело? — спросил Семавин, глядя в круглое, ничего не выражающее лицо Данилко. — Не веришь в реконструкцию цеха?
Данилко оживился, глаза забегали по сторонам в каком-то смятении, но скоро он успокоился, невозмутимо глянул на начальника цеха.
— Не верю, — твердо выговорил он. — Зря сидим, лишь себя мучим, а толку от этого… — Он махнул рукой, не договорив. — Тут бы отдохнуть после работы или чем полезным заняться, а мы… Чьим-то прихотям потакаем.