Ганеев поднял голову, с любопытством уставился на начальника цеха. А Габитов, сдвинув кепку на затылок, весело ответил:
— Понял, Кирилл Николаевич! Понял!
Деловито шла работа по перемещению холодильников с откоса на площадку перед подсобным помещением цеха.
В самый разгар работ, когда у стены подсобки уже стояло восемь холодильников, со стороны проходной появился инженер отдела оборудования Обруч. Он порой останавливался, рассматривая лежащее вдоль стены цеха оборудование, приготовленное к капитальному ремонту.
Подойдя к рабочим, Обруч оглядел холодильники, перевел взгляд на откос.
— Кто разрешил? — спросил он сердито, пнув сапогом бок ближайшего холодильника.
— Разрешает начальство, у него надо спрашивать, — ответил Медведев, аппаратчик станции конденсации.
— Кто старший? — спросил Обруч.
— Старшой есть. Он там, наверху.
— Позовите, — приказал Обруч.
Кто-то побежал за Габитовым, рабочие стали закуривать, пользуясь передышкой. Обруч пошел вдоль ряда холодильников, внимательно разглядывая их, иногда пиная в их черные бока, как это делают шоферы, проверяя баллоны у автомашин.
Торопливо пришел Габитов.
— Вы здесь старший? — обратился к нему Обруч. — Все унести обратно и поставить, как стояло.
— А в чем дело? — спросил Габитов, хотя прекрасно понимал, чем вызвано требование инженера отдела оборудования.
— Он еще спрашивает! — усмехнулся Обруч и, обращаясь к рабочим, показал пальцем на Габитова. — Нет, он меня еще спрашивает! Оказывается, он не знает, что такое государственное имущество и что оно выдается только по накладным!
— У начальника цеха, очевидно, есть накладная или разрешение. Вам надо к нему…
— Нет у вашего начальника ничего! — отрезал Обруч. — А за самовольство вам с Семавиным крепко не поздоровится… Все поставить обратно! Завтра приду проверю.
Габитов с огорчением посмотрел в спину Обруча, потом повернулся к рабочим:
— Идите по своим местам, — сказал он.
Проводив рабочих, Габитов хотел идти к начальнику цеха, доложить о визите Обруча, но, вспомнив вчерашнее состояние Семавина, понял: не надо, только расстроишь Кирилла Николаевича. Следует самому что-то предпринять.
И он пошел в партком.
Секретарь парткома, когда Габитов, приоткрыв дверь, заглянул к нему в кабинет, весело крикнул:
— Заходи, заходи, парторг. Заходи смелее.
Он встал из-за стола, поздоровался с Габитовым, усадил на диван, сел рядом.
— Рассказывай, что нового в цехе?
— Новостей много, Павел Матвеевич. Только до дела их никак не доведем.
И Габитов, торопясь, стал рассказывать об их идее реконструкции цеха, начав с того момента, как она зародилась, и кончая приходом в цех инженера Обруча.
— Слушай, парторг, — заговорил секретарь парткома, выслушав Габитов. — То, что вы делаете, это партийное дело, понимаешь? А партком узнает о нем последним. Но тут вы, пожалуй, ни при чем, это мой отпуск пришелся не ко времени.
— Узнавать-то пока нечего, — сказал Габитов. — Да и неизвестно еще, получится ли?
— Получится! Не может не получиться, когда рабочие и цеховые специалисты поднимают такие вопросы… Нет, похоже, вы еще там сами не сознаете, какое большое дело начали!
Секретарь парткома заходил по кабинету.
— Так, говоришь, есть разрешение директора? — приостановившись, спросил он Габитова.
— Разрешение есть, а вот оборудования нет.
Секретарь парткома подошел к телефону, поднял трубку.
— Зия Гильманович? Приветствую вас… Спасибо, все хорошо… Вчера вернулся… И дома все благополучно… Зия Гильманович, вы что же от парткома скрываете, что в цехе гербицидов происходит?.. Как — что происходит? Реконструкция!.. Я не сомневаюсь, вы знаете об этом, но почему им отказано в оборудовании?.. В каком? — секретарь парткома переложил трубку к другому уху, поманил пальцем Габитова. Тот подошел поближе. — Они раскопали у себя на задах… — он подставил ухо Габитова, тот шепнул «коробоновые холодильники» — …коробоновые холодильники… Да, да, полтора года стоят без движения, а отдел оборудования уцепился и не дает… Пусть берут! Ну, спасибо, Зия Гильманович!.. Нет, не Семавин, парторг цеха у меня. Всего хорошего!.. Зайду, зайду обязательно.
Секретарь парткома положил трубку.
— Слышал разговор? — спросил он улыбающегося Габитова. — Иди. И держи меня в курсе цеховых дел, понял?
13
В запыленную стеклянную стену цеха билось солнце. Проникнув внутрь, оно освещало нагромождения металлических труб, ящиков, каких-то аппаратов… Лампы дневного света помогали солнцу высветить мельчайшие детали этого хаоса: молотки, гаечные ключи, шайбы, прокладки, лежащие всюду в кажущемся беспорядке.
Но опытный глаз увидел бы тут определенную систему. Он обнаружил бы островки упорядоченности, восстановления. Сняты, отодвинуты в сторону бывшие реакторы станции, и на их месте, на вновь сооруженной площадке поставлены новые — коробоновые холодильники, за которые цех воевал с отделом оборудования.
В этот полуденный час в помещении станции тихо: обеденный перерыв. В тени западной стороны, у холодной батареи отопления сидят двое: Муртаза и Груздев, вернувшиеся из столовой, отдыхают в тишине.
— Гляжу, наворочали мы тут. — Груздев повел глазами вокруг. — Наворочали подходяще, а вот сколько дадут за это, не знаю.
— Чего дадут? — спросил Муртаза.
— Денег, чего еще.
— Среднюю ставку, — ответил Муртаза. Он снял кепку, пригладил ладонью седеющие волосы.
— Вот-вот… Одно дело за реакторами следить, на приборы глядеть, другое — ворочать, надрываться… Так и знал, шиша тут заработаешь, на этом ремонте.
— Зачем мне говоришь? — недовольно отозвался Муртаза. — К начальству иди, ему жалуйся.
— Начальству? — переспросил Груздев. — Ему жаловаться без пользы. Оно по кабинетам сидит, в мягких креслах…
Говорил Груздев без злости, просто так, как обычно привык говорить обо всем, с чем соприкасался.
Муртаза удрученно поглядел на Груздева, покачал головой:
— Хой, хой! Сколько зла у человека в нутре сидит!.. Твое имя Гордей, ты не Гордей, ты слабый. На деньги слабый, на чужой слава слабый.
Муртаза опять покачал головой, хотел что-то еще сказать, но тут вошел аппаратчик Абдулхак Байбурин и с ним еще трое парней.
— Возьми вот его, — Груздев ткнул в сторону Абдулхака, — два года ждет квартиру. Жена живет в одном общежитии, а он в другом. Ребенок скоро будет, а квартиры им нет и нет… Молодой, охота с женой побаловаться и друзей в гостишки пригласить, а где, куда? В общежитии не развернешься, не попляшешь, музыку не заведешь.
Он встал, размял ноги, стал закуривать. Парни с любопытством прислушивались к словам Груздева, еще не понимая, к чему клонится разговор.
— Поздно пожалел меня, Гордей Иванович, — ответил, смеясь, Абдулхак. Он черный, большеглазый, больше похож на цыгана, чем на башкира. — Поздно… вчера получил ордер на квартиру.
— Да ну? — теряется Груздев, застывает на какой-то миг, не доносит спичку до папироски, торчащей изо рта, спичка обжигает ему пальцы. — Тогда с тебя причитается, — спохватывается он, потирая обожженный палец, перекатывая папироску из одного угла рта в другой. — Вот настоял, и дали… И вам надо так поступать, — обращается он к парням, — так же настаивать.
— Да не настаивал я! — говорит ему Абдулхак. — Зря ты, Гордей Иванович… Ждал, как и все, своей очереди, не метался и жалоб не писал.
Груздев недовольно отворачивается, чиркает спичкой. Парни перемигиваются, кивают на замолчавшего Груздева, потом смотрят на часы: еще рано, перерыв не кончился, рассаживаются подле Муртазы.
— Вот так, вот так, — говорит Муртаза, как бы подытоживая разговор между Абдулхаком и Груздевым. — У нас на заводе теперь какой рабочий? Разный рабочий. Который ветеран, с начала завода тут, который из деревни, мужик… Мужик — он тоже разный. Есть хороший, настоящий рабочий, а есть такой, — тут он взглядывает на Груздева, — сам тут, а души нету, душа в навозе сидит.
— А молодежь? — спрашивает Раис.
— Молодежь тоже народ разный, неодинаковый… Вот вы, пришли на завод, цех готовый, сырье готовый, беспокоиться не надо — работа есть, зарплата есть, живи — не думай! Нет, ты думай! О жизни думай, о работе думай…
Федя вдруг тихо начинает смеяться:
— Муртаза-агай, ты еще про коммунизм нам расскажи. Про коммунизм.
Раис ткнул его в бок, Федя отпрянул в сторону, виновато скосил глаза.
— Можно и про коммунизм, — спокойно ответил Муртаза, не обращая внимания на тон Феди.
Вошли начальник смены Зарипов и механик Насибуллин. Увлеченные веселым разговором, смеясь и перебивая друг друга, они еще постояли около дверей, довели разговор до конца, лишь тогда подошли к сидевшим рабочим.
— О чем беседуем? — спросил Зарипов, еще не остывший от разговора с Насибуллиным.
— О жизни, — ответил за всех Муртаза. — О жизни беседуем.
— О чем именно?
— О том, как живем.
— А как мы живем, Муртаза-агай?
— Разные люди, разно живем, — ответил Муртаза.
— А как надо жить? Приведи пример.
— Перестань! — одернул Зарипова Насибуллин. — Чего ты к старику привязался?
— Нет, пусть Муртаза-агай ответит, раз такой разговор начал, — не отступал Зарипов.
— И отвечу, — сказал, не обижаясь, Муртаза. — Я отвечу… Ты пример просишь? Слушай пример… Ты о Мустафине слышал? Его все старые рабочие помнят. Вот был человек!.. С фронта без руки пришел… Давно это было, тяжелый стоял время, люди в бараках жили, хлеб по карточке, товар по карточке. А работали как? Будто всего хватало, всего в достатке — и хлеба, и мяса. Потом легче стало, карточки долой, бараки долой, дома стали строить, мало-мало ожил народ, веселый стал, новоселья справлял, песни пел… А все он, Мустафа, партийный секретарь. Шибко о народе заботился. Вот как было: о народе заботился, а о себе не заботился. Понимаешь? Себе все в последнюю очередь. Сначала людям, потом себе. Вот так! В бараке жил. Люди в пятиэтажку пошли, а он в бараке остался. В бараке и умер. Квартиру семье потом дали, после его смерти… Вот какой был человек!