— И, кажется, сделали все, — он повернулся к ней, — а результат — как в старых реакторах, хотя реакция идет теперь непрерывно, но медленно, с малой теплоотдачей… Сенсация не состоялась!
Он усмехнулся, похоже, над собой, над своими надеждами, над тем, во что так верил. И надо же, только сегодня уверял директора, что непрерывка получится! Он вспомнил свой сон, вспомнил, как летал… Да, так высоко летать можно лишь во сне, а тут наяву, в цехе, его «полет» не состоялся. Захотелось рассказать Ольге о своем сне, как-то отвлечь ее от неудачи, но побоялся, что вместо успокоения еще больше расстроит.
— С Бекетовым не говорил? — спросила жена.
— Он в Москве, уехал по вызову главка.
— Ах, Кирилл! — сказала сокрушенно, качнув головой, Ольга — И надо было тебе выскочить с этой идеей непрерывки!
— Кому-то надо было начинать… Идея сама стучалась в дверь.
— Но почему ты? — воскликнула Ольга.
Семавин помолчал, походил по комнате, потом остановился перед женой.
— Кто-то должен быть первым. Так вот я из этих, кто первый… Дай сюда поднос. И готовься: завтра с утра заберем девчонок, махнем на речку. Хватит ишачить, и отдохнуть не грех.
Он взял поднос и пошел на кухню. Ольга смотрела ему вслед с растерянностью: вот так всегда, словно неудача не у него, а у кого-то другого. Что за человек!
15
Как ни торопился Семавин выехать пораньше, до солнца, пока день не начался, но все что-нибудь да задерживало: то младшая дочка со сна раскапризничалась, надо было ее уговаривать, утешать, собирать куклы, без которых она не хотела ехать; то теща раскудахталась: «Куда вы без завтрака!», и пришлось подчиниться, выпить стакан чуть теплого чая, который попахивал банным веником.
Наконец, сборы закончены, и Семавин, тайно злясь на задержку, повел машину по городским улицам на предельно допустимой скорости, сторожко поглядывая по сторонам на появление вездесущих инспекторов ГАИ. И лишь за городом он дал волю своему «Москвичу».
Ночь медленно уходила, отступая перед машиной, где-то в стороне, в заречье, сбивалась в темную завесу, закрывшую горизонт. Но вот впереди из-за лесистых бугров появилось солнце — красное, лохматое, оно выкатилось на дорогу, и машина, казалось, полетела на солнце, в его бушующее пламя. Девчонки визжали, жмурились, закрывали глаза ладошками, Ольга кричала: «Кирилл!.. Кирилл!», но он не снимал ноги с акселератора. И тут поворот на проселок, к реке, и сразу исчезла эта торжественность полета в огонь, стало обычно — светло и тихо, зеленели вблизи деревья, лениво шевеля листвой, курчавилась травка по бокам дороги, пробегали полянки в белых цветах поповника.
Но как ни спешил Семавин, на облюбованном прежде им месте уже стоял чей-то «Запорожец», у речки под осокорями дымился костерок. Терзаясь неприязнью к опередившему его владельцу машины, он все же свернул к берегу и, подъехав ближе, опознал «Запорожца»: это был известный всему заводу полосатый тихоходик Хангильдина, начальника цеха монохлоруксусной кислоты. И у Семавина слетела тяжесть с души, — если тут Хангильдин, отдых состоится, это мужик свойский.
Хангильдин сидел на корточках возле костра, над которым был подвешен котелок на треноге, и колдовал над котелком. Был босой, в майке и трусах, с такой блаженной улыбкой на раскрасневшемся от огня лице, и казался таким домашним, таким далеким от того, заводского, каким знал его Семавин, что Кирилл вначале не поверил, что видит Хангильдина. Но в стороне, в тени осокорей, на серой кошме, подставив голые плечи ветерку, сидела жена Хангильдина — Семавин знал ее и никак не мог спутать с другими женщинами из-за волос, окрашенных в ярко-оранжевый цвет. Как и «Запорожец» Хангильдина, волосы его жены были заводской примечательностью.
Остановив машину, предоставив Ольге с детьми устраивать «табор», он спустился с берега к костру.
— Привет, Габбас Хисматович! — крикнул он Хангильдину.
Тот оглянулся. Узнав Семавина, поднялся на ноги, отступил от костра.
— А-а, Кирилл Николаевич! — заулыбался радостно Хангильдин. — Добро пожаловать! Везет тебе, как раз к ухе! Уха, я тебе доложу, преотличная обещает быть.
И, довольно потирая руки, осторожно ступая босыми ногами по колкой травке, он подошел к Семавину, поздоровался.
— Откуда рыба? — спросил Семавин. — Из пятого магазина?
— Что ты! Какая из той уха?.. Сам наловил! Во-о каких. — И он показал руками, какая большая попадалась ему рыба. — Язьки, один к одному.
Семавин подошел к костру, заглянул в котелок. Там в бурлящей, пенящейся щербе появлялись и исчезали белоглазые головы рыб. От котелка несло ароматом перца, лаврового листа, еще чего-то неизъяснимо вкусного, и Семавину враз захотелось есть. Он с завистью посмотрел на Хангильдина.
— Когда ты успел? — только и спросил он.
— Спать надо меньше, — хохотнул Хангильдин, переступая босыми ногами. — Я с вечера тут, а на зорьке и надергал… Кажется, готово. — Он подошел к котелку, помешал в нем ложкой. — Иди, зови своих, будем уху хлебать, чай пить… Эй, Магида! — крикнул он жене. — Собирай на стол!
Семавин, в предвкушении предстоящей ухи, поспешил к своей машине, где Ольга, раскинув одеяло на солнечном припеке, раздевала девочек, готовясь позагорать.
— Габбас приглашает на уху. Пойдем? — спросил он.
— Неудобно как-то… Вроде бы напросились.
— А что неудобного-то? — возразил Кирилл. — Приложим кое-что из своих запасов и — на равных правах… Давай, что у тебя там.
Ольга, оставив детей, пошла к машине. Семавин следил, как она перебирала свертки, распаковывала, вновь свертывала… Он не выдержал, перевел взгляд туда, где сидела жена Хангильдина. Там на кошме уже была расстелена скатерть, стоял котелок с ухой, и Хангильдин, усевшись по-восточному, нарезал буханку хлеба, прижав ее к груди.
— Скоро ты? — спросил нетерпеливо Семавин Ольгу.
— Сейчас, — ответила она.
И тут его внимание привлекла «Волга», свернувшая в их сторону. Машина, встряхиваясь на колдобинах, обошла «Москвич» Семавина, подошла почти впритык к «Запорожцу» Хангильдина и остановилась. Из машины высыпали с веселым щебетаньем три женщины в коротких цветных сарафанчиках и вприпрыжку, с визгом и хохотом, побежали под откос к реке, на ходу сбрасывая с себя одежду.
«Чьи это бабочки?» — едва успел подумать Семавин, как из машины вышел тот, кого он меньше всего ожидал увидеть здесь: начальник отдела оборудования завода. Юрий Михайлович поглядел вокруг и, заложив руки за голову, широко потянулся.
— Красотища-то какая! И лес, и река, и солнышко!.. Здравствуй, Габбас Хисматович! — крикнул он, подошел к вставшему Хангильдину, поздоровался за руку. — Чем это у тебя так вкусно пахнет? О, уха? На полянке? Да у воды? Об этом сто лет мечтать можно!.. Не возражаешь, если присоединюсь, присовокуплю из своего кое-что?
— Пожалуйста, милости просим, — уважительно ответил Хангильдин. — Ухи всем хватит.
Юрий Михайлович вернулся к машине. Семавин против желания наблюдал за ним — он находился в нерешительности, появление этого «милейшего» человека выбило его из того душевного состояния, которое настраивало на отдых, на уху в товарищеской близости с Хангильдиным.
— Держи, — толкнула его Ольга, подавая сверток.
— Обожди, — ответил он, глядя, как Юрий Михайлович нес в вытянутой руке бутылку и еще что-то, зажатое под мышкой.
— То торопил, теперь — обожди, — недовольно проворчала Ольга. — Что случилось?
— Отстань! Ничего не случилось, — огрызнулся Семавин и стал раздеваться, опустился на одеяло, где сидели дочери, разглядывая картинки в книжке.
Ольга в недоумении пожала плечами, не понимая, что происходит с мужем, бросила сверток в открытую дверку машины.
— Кирилл Николаевич! — донесся до них голос Хангильдина. — Где ты? Уха стынет.
Семавин не ответил, растянулся на одеяле, слушал, как Ольга, присев рядом, укладывала девочек.
Но Хангильдин, не дождавшись ответа, сам пришел за ними:
— Что же вы, друзья? Ольга Николаевна? Ждем ведь, не начинаем. Давайте быстренько, забирайте своих дочек, и…
— Извините, Габбас Хисматович, — Семавин приподнялся, сел, — обедать еще рано, а завтракать — мы дома завтракали… Как-нибудь в другой раз.
— Зачем на уху обижаешься? — не отставал Хангильдин. — Пойдем.
— Нет, — набычился Семавин и встал, — не пойду. Ты меня извини, но с Юрием Михайловичем я уху есть не буду.
И, провожаемый взглядом ничего не понимающего Хангильдина, он пошел по тропке вдоль берега вниз по реке, подальше от визжащих спутниц Юрия Михайловича. Спустившись с берега, с размаху бросился в воду, вода обожгла его, перехватила дыхание, но он, с силой выбрасывая руки, поплыл поперек течения к другому берегу. Через минуту он уже не чувствовал холода воды. Отдаваясь течению, поплыл вниз.
Отвлекли его человеческие голоса. Он перевернулся и увидел, что река принесла его к большому пляжу, где вода кипела от голых человеческих тел. Он взял чуть вправо, на глубину, рассчитывая обойти этот бурлящий людьми котел, и уже на выходе, в конце пляжа, кто-то пыхтя и отфыркиваясь, кинулся ему наперерез. Они бы наверно столкнулись, если бы Семавин не притормозил и, взглянув, пытаясь узнать, кто это прет на него, увидел Ланда. Тот, широко загребая, хлопая ладонями по воде, крикнул Семавину, хотя они находились рядом:
— Эй, спортсмен, куда ты? Вертай сюда!
Семавин хотел не отзываться и плыть дальше, но что-то вдруг расслабило его, может, эта спокойно текущая река и неуемно жаркое солнце, а может, раскаяние в пренебрежении ухой Хангильдина, и он повернул к берегу, поплыл в ряд с Ландом.
Не доплыв до берега, нащупав ногами дно, они встали. Семавин стер воду ладонями с лица, посмотрел на улыбающегося Ланда. Ему показалось, Ланд улыбается как-то хитро, загадочно.
— Ну как? — спросил Ланд. — Нахлебался воды?
— Да нет, — ответил Семавин, — все в порядке.
Похоже, говорить им было не о чем, они не находили темы для разговора. У Семавина еще не выветрилось из памяти отношение Ланда к его идее реконструкции цеха, было не до дружеских разговоров, к тому же он видел что-то насмешливое в глазах Ланда и ждал — не дошла ли до него новость о неудаче с опробованием?