— Гусев! Наведи порядок!
Лева сбрасывает с колен собачку, вскакивает и бежит к реке.
2
На небольшой поляне, у пологого спуска к воде, стоит потемневшая тесовая будка. Вблизи ее топорщится палатка — принадлежность всех котлопунктов от верховьев Каны до ее устья. Ярко пылает костер, хотя еще светло — солнце только что зашло за Максимычеву гору.
За дощатым столом на двух длинных скамьях сидят сплавщики, ужинают.
Хорошо едят сплавщики, аппетитно. Не слышно разговоров, шуточек, лишь бойко стучат ложки о край мисок. От вкусного борща лоснятся лбы, краснеют щеки. По сплавщицкой традиции ужин без стопки после работы в воде — не ужин, а дурохлеб. В былые времена даже в договор вписывали пункт относительно нее. Теперь пункта нет, но водку на котлопунктах держат. Без этого нельзя! И выдают ее стряпухи лишь по разрешению начальников пикетов. Без этого тоже нельзя!
Вот уже по второй миске борща опоражнивают сплавщики. Бойкая, краснощекая стряпуха Степанида, — ей нет еще и сорока лет, поднатужившись, ставит перед ними огромный противень с кусками мяса.
— Ешьте, работнички! — говорит она певучим голосом. — Кушайте на здоровьице!
Сплавщики принимаются за мясо. Едят они обстоятельно, неторопливо. Когда на столе мясо, торопиться не принято, сплавщики не уважают этого. Да и спешить некуда: вода спала, древесина лежит в русле. Утром дадут вал, древесину подымет, понесет по реке — вот тогда и нужна спешка!
Впереди всех — поближе к костру, к теплу — сидит Маркел Данилович Паньшин. Ест он тихо, степенно, подбирает со стола в ладонь упавшие крошки, отправляет их в рот. Рядом — начальник пикета Андрей Денисов — жует сосредоточенно, не поднимая головы. Видимо, думает о завтрашнем дне. А может, о сегодняшнем заторе? Беспокойное дело быть начальником пикета!
Энергично работает челюстями Серега Попов. Не отстает от него и Семен Баталов. Он сидит напротив Денисова, накинув на плечи пиджак, поглядывает на хмурого начальника пикета.
Павел Оренбуркин — красный, вспотевший — усердно мнет мясо остатками зубов, подолгу катает его во рту. Зато Лева Гусев управляется за двоих. «Порубать — это вещь!» — как бы говорит он, смачно высасывает мозг из косточек, с хрустом обгладывает их и бросает под стол собачке.
В конце стола сидят два парня. Это — Гриша и Минька. Они не обращают внимания на других, сидят сами по себе, поглядывают друг на друга, улыбаются чему-то, известному им одним. Минька невысокий, коренастый, у него круглая голова, короткий щетинистый ежик. Держится он строго, улыбается редко, скупо. Гриша повыше, потоньше, лицо у него нежное, улыбчивое, голова в мелких темно-русых кудрях. Гриша красивый парень, и даже большие оттопыренные уши не портят его.
Но вот Паньшин вытирает руки о тряпицу, учтиво поданную стряпухой, очищает от крошек бороду и принимается за чай. Чай — это тоже традиция. При работе на холодной, ветреной реке кружка крепкого, горячего чая — очень стоящее дело.
— Кушайте, работнички! — поет Степанида. — Не стесняйтеся. Пейте внакладку!
Сплавщики негромко переговариваются, разбирают кружки с чаем, кладут в них большие комья сахара и, обжигаясь, пьют. Лишь Минька с Гришей пренебрегают чаем, встают из-за стола, подходят к бачку и дуют по очереди холодную воду.
Наступает вечер, лес темнеет, свет от костра падает желтыми пятнами на будку, на ближние деревья. Над рекой белым покрывалом висит туман, она тихо под ним плещется, ворчит.
— Стенюха! — кричит Оренбуркин. — Таракан в чаю! С усами!
— Господи! — испуганно ойкает Степанида и бежит торопливо к столу. — Чего молотишь? Какие тут тараканы?
Но Оренбуркин, напугав стряпуху, громко хохочет, поглядывая на сплавщиков. Те сдержанно улыбаются и, кончив пить чай, выходят из-за стола, идут к костру, рассаживаются, вынимают сигареты, жестяные коробочки с махоркой.
— Балабон ты, балабон и есть, — обиженно говорит стряпуха хохочущему Оренбуркину и начинает убирать посуду. — Ему соврать — как с горы сбежать.
Оренбуркин — сытый, довольный — встает, опасливо обходит Степаниду, подсаживается к сплавщикам.
— Эй, молодежь! — кричит он. — Ну-ка, подкинь дровец. А то темно… Как у Стенюхи за пазухой!
— А ты у меня там был? — с вызовом спрашивает Степанида, перестав греметь посудой. — Скажи, был?
— Нужна ты мне! — опять хохочет Оренбуркин. — Добра-то! Своя есть!
— Перестань! — строго говорит Паньшин, и Оренбуркин скисает.
Минька с Гришей подваливают дров в костер, он ярко вспыхивает, трещит, сыплет искрами.
Серега Попов встает, бросает в огонь окурок.
— Ну, я пошел, — говорит он, ни к кому не обращаясь, надевает шапку, ватник, пересекает поляну и исчезает в темноте.
Сплавщики молча, понимающе глядят ему вслед. Лишь Оренбуркин хрипло дышит, готовясь рассмеяться, но Паньшин осуждающе смотрит на него, и тот умолкает.
Каждый вечер Серега уходит в Никольск. Двенадцать километров туда, двенадцать обратно. Сплавщики сочувствуют: парень недавно женился. Хоть до кого доведись!..
Что ни говори, а приятно после сытного ужина посидеть вот так у костра и, закурив, глядеть на огонь, ни о чем не думая, следить, как пляшет пламя, как яростно лижет поленья. Тепло, покойно, потрескивают дрова, домовито бренчит мисками стряпуха. Сплавщики сидят задумавшись, молчат.
Тишину нарушает громкий хлопок. Это Баталов, кончив курить, выбивает из мундштука окурок сигареты. Очистив мундштук, он прячет его в нагрудный карман, глядит со значением на Оренбуркина. Но тот сидит, распахнув ватник, вытянув руки к огню, и не обращает на него внимания. Баталов недовольно отворачивается от Оренбуркина и пристально смотрит на Денисова, сидящего поодаль, в стороне от костра. Денисов поднимает голову:
— Ты что, Семен?
Но Баталов молчит, не торопится начинать разговора.
— Говори, если что, — разрешает Денисов.
— Хорошо, — соглашается Баталов. — Поговорить нам следует.
— О чем? — спрашивает Денисов.
— Есть о чем. — Баталов оглядывает сплавщиков, прислушивающихся к разговору. — Заторы каждый день, рабочие выбиваются из сил на разборке. Разве тебя это не беспокоит?
— А цена? — спохватившись, хрипло, с присвистом, подает голос Оренбуркин. — Цена какая? Пусть скажет!
— Эксплуатация! — кричит Лева Гусев и обводит всех страшными глазами.
— Конечно, беспокоит, но при чем тут я? — удивляется Денисов. — Все виноваты… Заторы по нашей вине происходят. Не следим как следует за рекой, вот и заторы.
Оренбуркин неожиданно вскакивает, подбегает к Денисову.
— А вода какая? Тебе это неизвестно? По такой воде без заторов не обойдешься… И за рекой следи, и заторы устраняй, и лапы разбирай. Где же тут успеть? Кабы вода, как в прошлом году!
Денисов знает, как было в прошлом году. Кана хорошо играла, за десять дней пропустили всю древесину с верховьев. А нынче зимой снега мало было, весна тянулась долго, когда лед прошел — воды в реке не осталось. Хорошо, что вверху, выше лесных складов, есть небольшая плотинка, — ее перекрыли, копят воду и раз в сутки, по утрам, дают вал. Но вал катится пять-шесть часов, потом вода уходит, река мелеет, древесина оседает в русле. Вот такими скачками уже неделю и передвигается древесина к Никольску. Трудно, конечно, Денисов понимает это, но не получается иначе. Нельзя же оставить сорок тысяч кубометров бревен на берегах реки!
— Мне все это известно, Павел Кузьмич, — говорит Денисов. — Если со вниманием работать, следить за рекой, и при этой воде заторов можно избежать. И разбирать тогда будет нечего… Вот возьми сегодняшний случай…
— Подожди, не в этом дело. — Баталов нервно шарит по пиджаку, ищет карман, достает из него сигарету, сует в мундштук. — Сегодняшний случай — особая статья, тут есть виноватые. А ты скажи: кто виноват, что воды в реке нынче мало? Разве пикетчики… Павел Кузьмич правильно говорит: работы прибавилось, а цена прежняя. Это несправедливо! И рабочие правы, поднимая этот вопрос перед тобой как перед начальником пикета.
Баталов мельком взглядывает на Паньшина, но Паньшин молчит. Он сидит, облокотившись на колени, слушает, но в разговор не ввязывается.
— Обошли нас! — кричит Оренбуркин, вертясь перед сплавщиками, размахивая рукавами ватника. — Обманули по неопытности начальника пикета! У Белкина одиннадцать человек, а у нас восемь. А зарплата одинаковая. Обошли!
— Правильно! — ревет Лева Гусев. — Обошли!
— Чего кричат? — отзывается Минька. — У Белкина пикет семь километров, а у нас пять. Потому у них и людей больше.
— Не в этом дело! — кричит Оренбуркин. — Ты не понимаешь! Не встревай! Молод!
Минька недовольно свистит, подымается и отходит к будке. Вслед за ним уходит и Гриша.
— Вот что, Пашка. — Паньшин манит пальцем Оренбуркина, тот нерешительно подходит к нему. — Зря орешь… Вот они, парни, в пример тебе будут. На ихнем участке ни одного затора… Глядеть надо зорче, и всех тут делов.
— Так вода же! — выходит из себя Оренбуркин. — Вода-а! На такой воде что заработаешь, ежели заторы бесплатно разбирать? Тебе легко говорить, у тебя одна старуха. Она и на груздях прокормится. Наберет корзинку — и на базар. А у меня семья! Мне заработать надо!
Парни приглушенно хохочут. Даже Денисов не может удержаться от улыбки. Все знают, что семья Павла Оренбуркина давно обходится без него. И сам он там редкий гость, все семейные дела вершит жена — умная и строгая Любовь Евдокимовна, кладовщица Терешкинского лесопункта.
— Хитрый ты, Пашка! Знаю я тебя вот с этаких пор. — Паньшин поднимает руку на полметра от земли. — Привык на шермачка. Так и тянет тебя к легкой жизни! Раньше такие вот, как ты, нарочно заторы устраивали, чтобы дурные деньги зашибать… Не то время, Оренбуркин!.. Да садись ты! Не стой чучелом!
Оренбуркин нехотя садится, отворачивается от Паньшина.
И тут разражается бранью Лева Гусев. Он сидит на свернутой валиком телогрейке, поджав под себя ноги, и, не глядя ни на кого, кроет матом всех святых угодничков, всех дерьмовых начальничков, которые не понимают душу человека, портят ему жизнь законами, вечными придирками.