И Семавин пошел, ничем не выдав своего возмущения. Выйдя в коридор, он постоял в каком-то безразличии ко всему, что с ним сейчас произошло, потом подошел к висевшему тут телефону, позвонил Ганееву.
— Флюр Ганеевич, очевидно, меня эти дни перед пуском в цехе не будет. Так ты…
— А что случилось? — прервал его Ганеев.
— Потом, потом… Так вот, слушай, монтируйте системы по последней нашей договоренности, и никаких отступлений. Никаких! — повторил он громче. — Жми, чтобы вовремя пустить цех. И кто бы тебе ни давал советов, даже приказов, вплоть до директора, делай так, как мы договорились.
— Хорошо, Кирилл Николаевич, так и будем. Но в чем дело? Что с вами?
— Все, все… Желаю успеха!
Семавин поспешно повесил трубку и пошел к выходу.
17
Ольга удивилась, увидев Семавина дома, — он сидел в кресле, обложившись газетами.
— Ты уже здесь? — спросила она. — Что-то сегодня рановато… А я звоню, звоню.
Он боялся ее прихода, больше всего боялся сказать ей правду. Если сказать Ольге истинную причину его раннего прихода домой, она будет мучиться не меньше, чем он. Семавин закрылся газетой, чтобы жена не видела его лица и по нему не догадалась о его переживаниях. Конечно, не завтра — послезавтра весть об его отстранении все же дойдет до нее, но это будет потом, а сейчас он просто не придумал, что ей сказать, вернее, как выкрутиться, не сказав правды.
— Может, заболел? — спросила Ольга.
— Да, да, заболел, — поспешил он согласиться, и впервые, после прихода жены, посмотрел на нее с облегчением. — Понимаешь, что-то с печенью…
— Надо грелку поставить. Ты что, маленький? Маму ждешь?
Она прошла в ванну, он слышал, как наполняла горячей водой грелку.
— В здравпункт заходил? — крикнула она из ванной.
— Заходил, — соврал он. Подумал и добавил: — Освобождение дали на три дня.
Он врал и сам страдал от вранья.
— Надо же! — сказала Ольга, передавая ему грелку. — В самые последние дни капремонта… Как там без тебя?
— Ничего, справятся. Мужики у меня в цехе умные… В случае чего — вот телефон, позвонят.
Утром жена уехала на работу. И сразу после ее отъезда стал звонить телефон, но Семавин не снимал трубки, хотя звонок казался ему громче пожарного набата. Он уходил в другую комнату, чтобы не слышать звонка, но телефон продолжал греметь в ушах колокольным звоном, и он возвращался. Теща дважды заглядывала к нему, удивлялась, что он не берет трубки, наконец сама вошла, сняла трубку, послушала, взглянула выжидающе на зятя, но он помахал ей отрицательно рукой, и она сказала громко: «Нет его дома» — и, как ему показалось, недовольно насупившись, вышла.
Вот и тещу он вовлек в обман! И чтобы не слышать больше телефонных звонков, не думать о том, что происходит в цехе, он пригнал своего «Москвича», забрал девчонок и — к их радости и визгу — уехал на весь день в лес, к реке.
Наконец-то он мог, как и Ланд, которому он недавно так завидовал, купаться до озноба, загорать на прибрежном песке, играть с девчонками в прятки, собирать цветы в букетики, просто валяться на траве, благо конец августа стоял на удивление теплый, днем даже жаркий — и солнышко, и небо без туч, и воздух такой густой, что на какое-то время от Семавина и впрямь отошли и цеховые заботы, и то несчастье, что приключилось с ним.
Вернулись они поздно, жена была уже дома, и по ее веселому виду, по тому, как она встречала дочек, вела их в столовую ужинать, он понял: еще ничего не знает. И чувство облегчения вновь пришло к нему.
И на следующий день он ездил с девочками в лес, и опять вечер кончился благополучно, если не считать загадочных взглядов и недомолвок тещи, — видимо, в его отсутствие та не раз снимала телефонную трубку и что-то, какие-то слухи, донеслись до нее.
Утром — в последний день перед пуском цеха, — он ездил по поручению тещи на рынок за цветами, — завтра начало занятий в школах и по традиции девочки должны идти в школу с цветами: младшая — в первый класс, а старшая — в третий. Потом он ходил в магазины за продуктами и после, освободившись, сидел опять за газетами, слушал возню дочерей и тещи, еще раз примеривавшей им школьные формы, наставлявшей их, как вести себя в школе.
Телефон сегодня не звонил, по-видимому, в цехе смирились с отсутствием Семавина, и ему было обидно и огорчительно. Газеты не читались, он то и дело поглядывал на телефон, все ждал звонка. В самом деле, завтра должно все решиться, должна решиться и его судьба, а он сидит дома, как посторонний цеху человек. Пожалуй, зря он провалял дурака эти дни, лучше бы остаться в цехе, на станции хлорирования, взять слесарный инструмент в руки и вкалывать наравне с рабочими, доводить свою идею до конца.
Он не выдержал напряжения, подошел к телефону, набрал номер Ганеева. Того на месте не оказалось, и он позвонил в первое отделение. Ответил начальник смены Зарипов.
СЕМАВИН. Ну как дела, Зарипов? Как монтаж систем идет?
ЗАРИПОВ. Так делаем… Не стоим.
СЕМАВИН. Не об этом спрашиваю. Знаю, что не стоите. Сколько смонтировали?
ЗАРИПОВ. Шестую систему заканчиваем. К утру пустим.
СЕМАВИН. Ну и как думаешь? Пойдут системы? Не подведут нас?
ЗАРИПОВ. Должны, вроде…
СЕМАВИН. Ты чего такой неуверенный? Может, что-то не ладится?
ЗАРИПОВ. Да нет, все ладится… Вас нет. Вас не хватает. «Знают, черти, что отстранили меня от дела», — подумал со злостью Семавин.
СЕМАВИН. Меня нет, Ганеев на месте. Кстати, где он?
ЗАРИПОВ. Во втором отделении… Вы придете на пуск?
СЕМАВИН. Приду. Обязательно приду! Жми давай, чтобы без переделок.
Ожидание момента, когда он пойдет на завод, заранее стало томить его. А если вновь неудача? Что тогда? Он снова изругал себя, что не остался в цехе: вдруг что-нибудь сделают не так, как он предполагал. И это томление, кара себе продолжалась, пока не пришла с работы Ольга.
На этот раз она без обычной улыбки подошла к нему, отняла газету, села рядом.
— Болтают на заводе, тебя не то уволили, не то…
— Кто болтает? — встревожился Семавин тем, что наконец-то новость дошла до жены.
— У нас в лаборатории говорят, будто с директором в чем-то не поладили.
— Чепуха какая! Завтра выхожу на работу. Так и скажи своим трепачам: муж болел, вышел на работу, приступил к своим обязанностям.
18
Муртаза прошелся вдоль помещения — все было, как и вчера, когда он уходил отсюда домой. Так же темнели боками шесть новых теплообменников, девственно чистых, не тронутых еще жаром реакций. И переплетения труб — толстых и тонких, что опоясывали помещение, связывали новые системы теплообменников в узел, — так же поражали своей кажущейся беспорядочностью.
И не было того нагромождения металла, завалы которого лишь неделю назад перегораживали помещение. Всюду просматривалась чистота, как в необжитом доме.
И воздух чистый, не тронутый запахом фенола, и утренние лучи солнца, красившие в золотистый цвет полы и стены, как и предстоящая работа, радовали Муртазу.
Он ходил от системы к системе, похлопывая их по темным бокам, как в молодости хлопал коней по крутым холкам.
Стукнула дверь — вошел помощник Мишка Колесов и с ним его два друга.
— Хорошо пришел, время знаешь… А этих зачем привел? — показал Муртаза на Федю и Раиса.
— Цыплята! — хохотнул Мишка. — Куда я, туда и они… Не могут без меня!
— Мы смотреть, дядя Муртаза, — сказал Федя.
— А чего смотреть? — Муртаза вскинул сердито брови. — Не насмотрелся, когда монтаж делал?
— А как она робить будет, дядя Муртаза, как робить… Интересно!
Муртаза скупо улыбнулся словам Феди, но ничего не сказал, отошел к линии подачи продукта, занялся осмотром — проверкой вентилей, навешанных, как баранки, на трубах. Он понимал парней, ах, как он понимал! Первый в их жизни монтаж, где они работали наравне с опытными рабочими, и вот теперь не терпится посмотреть, а что получилось? И если получилось хорошо, покрасоваться, порадоваться вместе со всеми и, радуясь, сознавать, что и твоя доля есть в этом и ты становишься как бы вровень с теми, кто старше, кто учил тебя первому в жизни мастерству.
Муртаза и сам немножко волновался. Это волнение всегда приходило к нему, когда цех начинал работу после капитального ремонта. И волновался не потому, что где-то обнаружатся «ляпы», как говорит механик Насибуллин, которые надо на ходу латать, а потому, что каждый раз испытывал чувство радостного ожидания того, что должно вот-вот произойти.
И когда в помещении станции появились Груздев, Абдулхак и слесари, участвовавшие в ремонте, Муртаза уже не удивился, — не он один сегодня рад пуску цеха.
— Принимай помощников, Муртаза-агай! — крикнул Абдулхак, проходя к нему, подавая руку. — Исянмесез! — поприветствовал он его по-башкирски.
— Исянме! — ответил Муртаза. — Такой помощник радоваться буду.
— С почином, Муртаза Хайдарович! — присоединился к Абдулхаку Груздев. — Что не так — помогать будем.
— А, Гордей… Спасибо тебе. Хорошие слова хорошо слушать.
— Ну, как там? — И Груздев кивнул головой на стоявшие в ряд системы.
— Смотри сам, — ответил Муртаза.
И все пришедшие на станцию обступили теплообменники, стали оглядывать, ощупывать, будто видели в первый раз.
Вошли технолог, механик Насибуллин, начальник смены Зарипов, одетые в темные суконные куртки — рабочую одежду аппаратчиков.
У Ганеева серое, похудевшее лицо, тени под глазами — видимо, не легко ему жилось в эти дни. Он поздоровался с рабочими, загнув рукав куртки, посмотрел на часы.
— Муртаза Хайдарович! Пора… Включай в работу первую систему.
Муртаза исчез за стенкой теплообменников.
— Пошли к пульту.
Не один Ганеев — все пошли в комнату, где размещался пульт обслуживания сразу трех станций: хлорирования, абсорбции и приготовления растворов. Это слесари и мастера цеха контрольно-измерительных приборов осуществили мечту ОКБ об улучшении условий работы аппаратчиков: ни пыли, ни запаха, светло, чисто, ничего лишнего — только щиты приборов, расставленные вдоль стен.