Питель по-прежнему молчит, внимательно слушает.
— А дела на пикете, — Баталов машет безнадежно рукой. — Скажу вам откровенно, если бы не я…
— Если бы не Семен Петрович, хана бы нам! Крышка! — вставляет прислушавшийся Оренбуркин. — Замучил нас Андрюшка своими порядками. Выслуживается!.. А Семен Петрович…
Баталов не перебивает, ждет, что скажет Оренбуркин. Может, напомнит Пителю, что Семен Баталов борется за интересы рабочих, защищает их от посягательств начальника пикета. Но Оренбуркин неожиданно умолкает, прикусывает язык, — видимо, боится опять сболтнуть лишнее.
— Вы подскажите, где полагается, — просит Баталов Пителя. — Обрисуйте обстановку. Мое отношение к делу… И так далее.
— Это можно, — обещает Питель. — Это можно.
Баталов улыбается. Он очень доволен своим разговором с инженером сплавконторы Пителем.
Павел Оренбуркин видит успокоившегося, повеселевшего Семена Баталова, смелеет, гремит пустыми бутылками, кричит стряпухе, сиротливо сидящей у палатки:
— Стенюха! Потчуй гостя! Сидор Потапович скучают.
Степанида будто ждет этих слов, появляется с бутылкой.
— Мощная баба! — подымая голову, изрекает Лева Гусев.
Питель ухмыляется, глядит вожделенно на водку, на пышущую румянцем стряпуху.
— Только с вами, — говорит он почтительно, прижимая руки к сердцу. — А так… Тороплюсь, пора ехать.
— Все дела, дела! — говорит певуче стряпуха, рисуется перед инженером. — Вот так всю жизнь. И посидеть с людьми некогда! Как говорится, всю жизнь торопимся, всю жизнь опаздываем… Здравствуйте, Сидор Потапович! С приездом вас!
Степанида кланяется, берет с тарелки огурец, похрустывает им и садится за стол…
— Мощная баба! — восхищенно гудит Лева Гусев и придвигается к стряпухе.
Когда мокрые, уставшие сплавщики возвращаются от соседей на котлопункт, их встречают крики, пьяные голоса, они видят ярко пылающий костер и пляшущую перед ним стряпуху.
— Вот божья старушка! — говорит восхищенно Гриша.
Увидев начальника пикета, Степанида перестает плясать, валится на скамью, утирает фартуком лицо.
— Кто тебе разрешил водку выдавать? — спрашивает ее строго Денисов.
— Так ведь тут Сидор Потапович, — крикливо оправдывается стряпуха. — Вот они!
Денисов не глядит туда, куда показывает стряпуха, где сидят тесным кружком инженер Питель, раскрасневшийся Семен Баталов, присмиревший, втянувший голову в плечи Павел Оренбуркин и совсем пьяный Лева Гусев.
— Сидор Потапович мне не указ, — повышает голос Денисов. — Ты обязана соблюдать порядок или нет?
Павел Оренбуркин не может снести оскорбления, нанесенного их другу Сидору Потаповичу Пителю.
— Андрюшка! — взвизгивает он. — Как ты смеешь? Про Сидора Потаповича?
— Да! Как ты смеешь? — вдруг подымает от стола лохматую голову Лева Гусев, скрипит зубами, рвет у себя на груди майку. — Как ты смеешь, гад!
Он кидается на Денисова, но парни перехватывают его, ловко крутят руки и волокут упирающегося, орущего Леву в будку.
Денисов отходит от стряпухи, идет к Баталову. Тот встает, хочет что-то сказать, но, увидев злое лицо Денисова, перешагивает через скамью и неожиданно скрывается во тьме.
А Питель невозмутимо сидит, жует губами, ухмыляется, поглядывая на сплавщиков.
К нему подходит встревоженный Паньшин.
— Нехорошо, Сидор Потапович, нехорошо себя ведешь. Плохой пример подаешь молодежи.
Питель встает, чуть покачиваясь, прислушивается к чему-то.
— Ладно, Маркел… Извини, брат.
Он идет за будку, выводит оттуда высокую поджарую лошадь, взбирается с помощью Сереги Попова в седло и трогает поводья.
— Орел! Сила! — кричит ему вслед Оренбуркин. — Семь стопок выпил, еще верхом поехал! Казак!
Денисов не обращает внимания на пьяного Павла Оренбуркина, на притихшую Степаниду, не слышит поредевших выкриков еще не утихомирившегося Левы Гусева. Он смотрит туда, куда скрылся Баталов. Потом подходит к столу и смахивает с него остатки ужина. Пустые бутылки и стаканы, звеня, сыплются на землю.
6
Его будит голос матери. Она стоит над ним в изголовье, говорит ласково: «Вставай, Левушка, вставай, сынок… Пора в школу».
Лева Гусев просыпается, продирает глаза. Он садится, озирается вокруг, видит пустые койки, бьющее в окно солнце. Спросонья не поймет, почему лежит один в будке, куда девались сплавщики.
И вдруг Лева вспоминает все вчерашнее: как напился, как кричал, как лез драться с начальником пикета. Он покрывается испариной, тихо стонет, смотрит с ужасом на порванную майку, на бессильные, все в синяках руки. «Как же так? Как же так?» — спрашивает он себя.
Ему кажется, что сплавщики его бросили, отвернулись, ушли. Может, сообщили в Никольск, и вот уже идут два милиционера, чтобы арестовать его, Леву Гусева, препроводить в тюрьму.
Он с треском распахивает дверь, выскакивает из будки, видит чуть дымящий костер, желтое солнце на вымытых досках стола, спокойно сидящую Степаниду. На котлопункте все тихо, мирно, стоят вокруг березы с набрякшими почками, трещат дрозды в кустах, трепыхаются в воздухе разноцветные бабочки.
— Где народ? — задохнувшись, спрашивает Лева стряпуху.
— На работе, где… Ох, Лева! Боязно что-то мне за тебя, Лева! Натворил ты вчера делов.
Степанида встает, идет неторопливо к палатке. Лева смотрит осатанело на стряпуху — большой, нечесаный, опухший. Собачка бегает вокруг него, ластится, он со злостью пинает ее, и та, повизгивая от обиды, забирается под будку.
Лева щупает руками свою голову — она страшно болит, разламывается на части. Он идет к умывальнику, подставляет голову под сосок; вода приятно холодит, становится легче, но боль не исчезает.
— Иди, — зовет стряпуха. — Покушай как следует… Дурь-то и пройдет.
Не веря счастью, Лева срывает с себя майку, вытирает ею лицо и бежит к стряпухе. На столе стоит чашка с капустой, тарелка с жареной картошкой и кружка горячего чая.
Через минуту Леве уже легче дышится, голова свежеет, тело становится упругим. Он смотрит на свои руки, сжимает кулаки, любуется появившейся в них силой, задорно смеется. Он снова чувствует себя человеком — сильным, умным, красивым.
«Славная женщина эта Степанида! Понимающая, — заключает он. — Позаботилась обо мне. Как мать».
Упоминание о матери, которая живет где-то на хуторе, мучится, горюет о непутевом сыне, волнует Леву. Он теплеет, подзывает к себе обиженную им собачку, берет ее на руки, ласкает, кормит хлебом, жареной картошкой.
Степанида глядит на Леву, на собачку, качает головой. Она сидит в сторонке, чинит майку Левы.
— Ох, Лева! — говорит Степанида. — Боязно мне за тебя! Никто тебя не любит, одна собачка… Как жить дальше будешь? Ведь не молодой уж. А ты…
Лева хорохорится, дескать, стоит ли ему печалиться о будущем! И тут вспоминает, как он кинулся вчера на Андрея Денисова, как связывали ему парни руки. Леве враз становится скучно. Ему уже не хочется ни хорохориться, ни, тем более, встречаться с начальником пикета. «Еще пришьют дело», — думает он.
— Плевал я, — говорит упрямо Лева. — Видел в гробу… Вот уеду куда-нибудь, устроюсь на хорошее место. В Салават, химкомбинат строить… Или в экспедицию с геологами.
Неожиданно Лева загорается, убеждает себя, что, и в самом деле, хватит ему тут сидеть, надо ехать на новостройку. «А что? И поеду!»
Степанида улыбается, глядя на взбудораженного Леву, спрашивает его, как маленького:
— Когда же ты собираешься ехать?
— Когда? Да хоть сейчас!
Лева поспешно встает, озирается вокруг, словно выбирает, в которую сторону ехать, и тут замечает у себя на руках собачку, смотрит на нее с недоумением, опускает бережно на землю.
— Ох, Лева! — вздыхает Степанида. — Образованья твоя небольшая, низкая. Куда тебе этим геолохом. Ты держись за Андрея, он добрый, справедливый человек. Не посмотрел, что ты в тюрьме сидел, взял… Сейчас ты на хорошей работе. Сплав кончишь — в делянку пойдешь, на бензопилу… А то и на тракториста выучишься.
Лева слушает стряпуху, вспоминает удивленные глаза начальника пикета, когда замахнулся на того, и сникает.
— Нет… Уеду!
— А мать опять бросишь? Она о тебе все глаза выревела, бессовестный!
Лева представляет себе мать — старенькую, сухонькую, с заплаканными глазами, сердце у него сжимается от жалости.
Степанида перекусывает нитку, встряхивает майку, бросает ее Леве.
— Одевайся. Да иди-ка на работу, геолох.
Лева молчит. Ему бы крикнуть на стряпуху, возмутиться, а он почему-то молчит, робко натягивает сухую, теплую от рук Степаниды майку, надевает пиджак, берет багор, идет к реке.
Он идет тропкой вдоль берега, вскоре сходит на песок, шагает по хрусткой речной гальке. Бревна торопливо плывут по воде, обгоняют Леву. Ему не хочется идти, но он идет, словно кто подталкивает его в спину.
Вдруг он видит: повыше короткого гулкого переката лежит в воде толстое сучковатое бревно. В него, как в забор, перегородивший реку, тычутся бревна помельче; подрожав на воде, они поворачиваются, ложатся рядом, образуя начало затора.
Лева машинально входит в воду, расталкивает багром бревна, их течением уносит на перекат. Остается только одно толстое бревно. Лева втыкает в него крюк багра, пробует катить туда, где поглубже, но оно не трогается с места. Тогда он поворачивает багор и верхним концом, как рычагом, поддевает бревно, пытаясь развернуть его, подбить к течению. Багор трещит, но сдвинуть бревно Леве не удается.
А сверху подплывают новые бревна, опять присаживаются, образуют пыж. Рассерженный Лева мечется, нервничает, фыркает, как медведь.
На берегу, за спиной Левы, появляется Денисов. Он берет рычаг, идет к бревну, и вдвоем с Левой они быстро сталкивают его на стрежень, — бревно, бренча и подпрыгивая, скатывается с переката.
Денисов выходит из воды, садится на кромку размытого берега, достает папиросы. Лева идет следом, бычится, воротит лицо в сторону, не глядит на начальника пикета. Он уже подбирает слова, чтобы дать отпор этому кон