— Да без всяких «может быть». Известно, что император, чтобы его успокоить, послал ему девчонок. Известно также, что одна из них покоится с ним рядом в монастыре картезианцев. Разве не так?
— Так, — ответил Мишель, слегка ошарашенный. — Но не могу сказать, относится ли мой катрен именно к этому факту.
— А на мой взгляд, дело очевидное. «Гордый, но робкий, попавший в плен от страха, побежденный»: это, конечно, Франциск Первый. А вот первая строка словно бы составлена из случайных слов. «Urnel Vaucile sans conseil de soi mesmes». Может, ты хотел написать что-то совсем другое?
Мишель подумал и ответил:
— Думаю, нет. Два первых слова написаны на романском языке. Первое означает «мочиться», второе — «бродяжничать», то есть «передвигаться без цели». Теперь понимаешь смысл?
Жюмель сначала удивилась, а потом расхохоталась. Чтобы успокоиться, ей пришлось зажать рот рукой.
— Ясное дело, понимаю! Бедный король описался, то есть дал струю под себя! Теперь понятно, что значит «sans conseil de soi mesmes»: «не отдавая себе отчета»!
В Мишеле нарастало раздражение.
— Это нормальная реакция при испуге. Тебя это так смешит?
— Ужасно! — Жюмель вытерла набежавшие от смеха слезы, — Представляю себе Франциска, который писает под себя, как осел: кто знает, может, с ним это случилось при испанцах!
Мишель забрал листок со стола, резко вскочил и сурово взглянул на жену.
— Хватит, тебе пора спать. Ты так расшумелась, что Магдалена вот-вот проснется.
— Иду, иду, — Жюмель все никак не могла успокоиться. — Еще только один вопрос.
— Что за вопрос?
— Да тот, что и был: почему твои пророчества относятся не к будущему, а к прошлому?
— Я же уже говорил, что это не совсем так. Чем ближе к Богу, тем более унифицируется время. Прошлое и будущее смешиваются, а настоящего вовсе не существует. Эту точку зрения Ульрих и хотел навязать человечеству, прекрасно понимая, что она ведет к безумию.
Немного успокоившись и не желая разрушить взаимопонимание, которое их так сблизило, Мишель добавил:
— Я знаю, что все это очень трудные понятия, потому и решил выражать их только средствами поэзии. Ведь поэзия — язык Бога, в то время как проза — язык людей.
В этот миг с нижнего этажа послышался плач Магдалены.
— Ну вот, захныкала наша девочка, — сказала Жюмель, — Надо срочно спускаться.
Она уже направилась к лестнице, но на площадке остановилась.
— Знаешь, Мишель, иногда и вправду кажется, что некоторые твои стихи вдохновлены Богом. Но есть такие, которые явно нашептал хитрый и злобный демон. Король описался… Ой мамочки! — И она сбежала вниз, чтобы снова не расхохотаться.
Мишель посмотрел ей вслед без злости, но с огорчением.
Он подумал, что, если Магдалена всерьез расплачется, ее не так-то легко будет успокоить. И сладостное занятие, которое они с Жюмель планировали на сегодня, придется опять, в который уже раз, отложить.
Он снова уселся за стол и вздохнул, стараясь не обращать внимания на острую боль в паху, которая возникала всякий раз, когда эрекция не находила выхода. Взяв листок с катренами, он запоздало посыпал его песком, служившим в те времена промокашкой, и положил в стопку с другими листками, исписанными его неровным почерком.
Теперь ему надо было составить натальные карты клиентов, что придут утром за своими гороскопами. На чистом листке он начертил квадрат, расположив его ромбом, и начал уже вычерчивать треугольники домов[36], как вдруг услышал какой-то шорох и обернулся.
Уже несколько месяцев к нему наведывался рыжий котенок, который прокрадывался на чердак по крышам. Теперь он уселся на подоконник и вылизывал себе лапы. Обычно Мишель готовил ему какое-нибудь угощение, но сегодня забыл. Он поискал мисочку, куда наливал молоко и клал еще что-нибудь: кусочек хлеба, сыра или мяса.
Наклонившись за мисочкой, Мишель краем глаза увидел нечто такое, от чего дрожь пробежала по спине: во рту у кота виднелось еще живое жирное насекомое. Он выпустил добычу из зубов и начал с ней играть, подцепляя лапками. В тот же миг над башней перед окном вспыхнул яркий свет, озаряя все вокруг.
Мишель встревоженно поднялся на ноги. У него в мозгу всплыли строки о Гелиополисе, Городе солнца, которые он написал в книге об иероглифах Гораполлона:
En la citè du soleil est hymaige
Du dieu en forme d'ung chat et trente doigtz
A l'escarbot monstrant par tel ouvraige
Que trente jours obtient ung chascung moys.
В Городе солнца есть статуя бога
В виде кота. У жука-скарабея
Можно увидеть там тридцать когтей:
В месяце каждом по тридцать есть дней[37].
Бог с кошачьей головой и тридцатью пальцами. Вспышка света померкла, и ночь снова воцарилась над башней Эмпери, но сердце Мишеля все еще бешено колотилось. Он осторожно подошел к котенку, который в пылу игры умертвил-таки насекомое. Мишель боялся увидеть на подоконнике скарабея, escarbot. Это означало бы, что рядом находится кто-то из иллюминатов, возможно сам Ульрих.
Он с нетерпением вытянул вперед голову, и у него вырвался вздох облегчения. Насекомое, с которым играл котенок, оказалось всего лишь тараканом. Забавляясь собственным страхом, Мишель погладил котенка по спинке и ласково сказал:
— Что за гадость ты хочешь съесть? Подожди, я тебя угощу кое-чем получше.
Он снял с полки горшок с кислым молоком и налил его в мисочку. Едва завидев молоко, котенок бросил замученную жертву, спрыгнул в комнату и принялся жадно лакать.
Мишель снова погладил его и взглянул в окно. Сполох света над башней легко объяснялся: было уже очень поздно, и лучи близкого рассвета могли, скрещиваясь друг с другом, на миг озарить небо. Магия была тут ни при чем.
Котенок все съел и, увидев, что больше ничего не дадут, одним прыжком взлетел на подоконник. В два других прыжка он исчез за крышами.
Успокоенный Мишель наклонился, чтобы забрать пустую мисочку, как вдруг увидел свой плащ. Он сбросил его, когда вечером входил в чердачную комнату. Плащ остался на прежнем месте, но теперь висел в воздухе параллельно полу. Не было ни малейшего ветерка, который мог бы поднять его над землей.
Горло Мишеля сжалось от ужаса. Он опустил глаза на стол: кольцо бесшумно крутилось вокруг своей оси. Тогда он понял, что в комнате хозяйничала мощнейшая энергия, исходившая от невидимого источника. Тяжело дыша, он несколько раз перекрестился, потом крикнул:
— Ульрих, я знаю, что ты здесь! Подай же знак!
Ответа не последовало, только содрогнулись и застучали все находившиеся в комнате предметы. Мишель понял, что дело дошло уже не просто до угроз: это был вызов. Борясь со страхом, он скрестил руки на груди и выступил на середину комнаты.
— Я опубликую все свои пророчества, Ульрих, — отчеканил он, сверля глазами невидимого врага. — И никакой демон не сможет этому помешать, даже ты.
Стук прекратился. Плащ упал на пол. Кольцо еще немного покрутилось, потом с тихим звоном улеглось на столе и замерло.
ВОЕННАЯ ХИТРОСТЬ
риводя себя в порядок, Катерина думала, сколько же лет она не занималась любовью. Много, и никогда ей еще не было так хорошо. Быть может, необычайные обстоятельства придали особый вкус событию, которое в юности было ей неприятно, а в зрелые годы воспринималось как абсолютно лишнее. Отчасти в этом была заслуга деликатного и чуткого партнера. Мишель Серве отвернулся, чтобы натянуть штаны, потом с нежностью посмотрел на нее:
— Благодарю вас, друг мой. Я знаю: чтобы прийти ко мне в тюрьму и удалить стражу, вы заплатили немалую сумму. Моя благодарность за этот поступок — ничто в сравнении с тем мигом счастья, что вы мне подарили.
Она улыбнулась, застегивая лиф.
— Вы говорите так, словно я помогла вам удовлетворить жизненно важную потребность: накормила и напоила. Надеюсь, что между нами состоялось нечто большее.
— О, конечно большее! — со страстью воскликнул Серве. — Я полюбил вас сразу, как только увидел впервые. И мои неловкие слова были призваны выразить вам, как высоко ценю я ваше мужество. Мне кажется, любовь впервые проникла в застенки инквизиции.
На самом деле обычные тюрьмы были настоящим адом, но для некоторых узников делали исключение. Они пользовались известной свободой, и к ним впускали жен и возлюбленных. Застенки инквизиции пользовались дурной славой из-за строгости содержания заключенных. Инквизиторы были убеждены, что строгий режим, carcerus arctus, дисциплинирует и побуждает виновных сознаваться, а свидетелей давать показания. Матье Ори, который из Лиона управлял всей французской инквизицией, горячо поддерживал эту теорию.
Катерина кивнула:
— Я тоже думаю, что сюда впервые пробралось чувство.
И, словно желая отметить такое завоевание, она бросила на землю платок, которым только что стерла с тела следы страсти Серве.
— Однако для вас, Мишель, этот случай станет последним: дальше вы будете наслаждаться моей любовью уже на свободе.
Серве ошеломленно на нее взглянул.
— Не хотите же вы сказать, что вам удалось убедить стражу выпустить меня! На это не хватило бы всей королевской казны.
— Даже и не пыталась. Подкупить удаюсь только одного стражника, об остальных позаботится Пьетро Джелидо. Как только я уйду и начнется вечерняя служба, он возьмется за дело с отрядом гугенотов.
Серве приподнял бровь.
— Говорите, Пьетро Джелидо? Не думаю, чтобы он питал ко мне дружеские чувства, особенно после нашего свидания.
— О, он убежден, что мы встречались, чтобы обсудить побег. Он послал меня вперед выяснить, в каком крыле здания вы содержитесь. Если у него и есть какие-то подозрения относительно нас, то он умело их прячет.
— Осторожнее, Катерина, искусство лицемерия для него все равно что бревиарий