е невиданных растений стало результатом его экспериментов. И это вызывало неописуемый ужас у Мишеля. Чтобы отвлечься от страхов, он указал гостю на изящный фонтанчик на площади Платанов:
— Прочтите надпись на фонтане. Я написал ее месяц назад по просьбе городских консулов.
Фернель наклонился над треугольной плитой на металлических рожках и перевел с латыни выбитую на ней надпись:
— Если бы, ввиду человеческой изобретательности, Сенат и магистраты Салона могли снабдить горожан большим количеством вина, они, под руководством консулов Поля Антуана и Марка Паламеда, не соорудили бы за такие деньги такого плохонького фонтанчика.
Фернель рассмеялся:
— Представляю себе лица консулов, когда плиту открыли.
Мишель тоже улыбнулся.
— Да, это надо было видеть. И надо было слышать шуточки, которые отпускали зрители. Но пойдемте выпьем что-нибудь повкуснее этой водицы.
Таверна была неподалеку. Небольшая, с четырьмя столами внутри и двумя снаружи, она благоухала чесноком и вареной капустой. Камин с вертелом на подставках был достаточно широк, чтобы дым улетучивался в трубу, но в воздухе все равно веяло едким дымком. Единственными посетителями были буржуа и монах, которые о чем-то оживленно разговаривали. Немолодая проститутка, примостившись на табурете, лениво обмахивала веером вялую грудь, вывалившуюся из корсажа. Между кухней и залом деловито сновали хозяин таверны и девочка-служанка.
Мишель сунул голову внутрь, но тут же отпрянул.
— Там очень жарко, — сказал он, — давайте сядем на улице.
Фернель оглядел улицу с редкими прохожими.
— А это благоразумно? — спросил он.
— Вполне, здесь за нами никто не станет следить. Скоро все затворятся по домам и выйдут только после обеда. Не забывайте, мы в Провансе, а здесь июнь — все равно что в Париже август.
Они уселись за один из уличных столов. С колокольни раздался звон, который всего несколько лет назад означал бы «час шестой». Но теперь отсчет времени изменился, и часы отзванивали каждые шестьдесят минут. Но что такое «двенадцать часов», знали разве что звонарь, священник да очень немногие из горожан.
— Хотите есть, господин Фернель? — спросил Мишель.
— Совсем чуть-чуть, для меня еще рано. Я бы выпил чего-нибудь холодненького.
— Здесь подают только вино, другие напитки продаются на рынке.
— Пусть будет вино.
К ним сразу подошла худенькая миловидная девочка.
— Господа, сегодня у нас телятина со специями, жареные сосиски…
Мишель знаком остановил ее.
— Пока принесите хлеба, несколько маленьких кусочков мяса под уксусом и графин молодого вина. Вино охладите, насколько возможно.
— Оно ледяное, прямо из погреба, — с улыбкой отозвалась служанка, — Желаете чего-нибудь еще?
— Нет, больше ничего.
— Хорошо, сейчас принесу.
Фернель подождал, пока девочка уйдет, и пристально посмотрел на Мишеля.
— Начну без преамбул: да будет вам известно, что у меня на плече есть крестообразный шрам, который никогда не заживает.
Мишель вздрогнул.
— Значит, вы иллюминат? — глухо спросил он.
— Да, именно поэтому я и стал вас разыскивать. Как и вы, я покинул «Церковь», и, как и вас, Ульрих объявил меня предателем.
Прежде чем ответить, Мишель дождался, пока девочка принесет вино, хлеб и мясо.
— Сколько же существует иллюминатов?
— Кроме Ульриха и Пентадиуса я знаю не многих. Те, кто мне известен, группируются вокруг двора Екатерины Медичи. Это знаменитый астролог Козимо Руджери с братом Томмазо; Луи Ренье, владетель Планш, который тоже порвал с Ульрихом, но по причине того, что является гугенотом; геомант Габриэле Симеони, тот, что разъезжает между Парижем и Флоренцией. И есть еще англичанин, некий Джон Ди, о котором я только слышал и с которым ни разу не встречался.
— Да, я тоже слышал это имя, — заметил Мишель, отхлебнув немного вина. — Он блестящий врач, его не раз приглашали в Сорбонну, и занимается он проблемами кровообращения, как и Мишель Серве, бежавший в Женеву.
Мишель многозначительно улыбнулся.
— О да, Ульрих тоже специалист по кровообращению. Наверное, вы, как и я, видели анатомические страницы «Arbor Mirabilis» с крошечными нагими женщинами в сосудах.
Мишель не был уверен, стоит ли говорить о том, что у него есть копия рукописи. Он пока не понимал намерений собеседника.
— Кто вам сказал обо мне? — спросил он.
— Симеони, так называемый маг, вернее, его любовница, еще молодая, очень милая женщина.
Фернель отправил в рот кусочек мяса.
— Ее зовут Джулия.
— Джулия?
— Джулия Чибо-Варано. Она, уж не знаю каким образом, состоит в родственной связи с домом делла Ровере и большая приятельница кардинала Алессандро Фарнезе.
У Мишеля вырвалось восклицание. Он стиснул бокал, чтобы не выронить его из задрожавшей руки.
— Джулия Чибо-Варано! Снова она!
Фернель глядел на него удивленно.
— Вы с ней знакомы?
— Her, я видел ее только однажды, если не ошибаюсь, в Марселе, когда она принесла мне одну из копий «Arbor Mirabilis». Она действительно очень хороша, только тогда она была одета как судомойка. Потом я знаю, что она стала… имела отношения с моим братом Бертраном. И принесла ему много бед.
— В самом деле? — Фернель приподнял бровь. — Она говорила, что знакома с вами, но не рассказывала ни о Бертране, ни об «Arbor Mirabilis». О вас она отзывалась в высшей степени лестно.
От волнения Мишель позабыл о еде. Он спросил:
— У вас не создалось впечатления, что ей известно о существовании «Церкви»?
— О нет, — ответил Фернель с иронией, — Ведь мы говорим о женщине. Ульрих, правда, с большим пиететом относится к женщинам, но не настолько же он глуп, чтобы допустить их в свои ряды. Иллюминаты считают себя адептами рациональности, а именно этого качества женщины и лишены.
Мишель покачал головой.
— Когда-то я тоже был в этом уверен, но теперь сомневаюсь.
— Рабле, упокой, Господи, его душу, в своих книгах достаточно их изучил. Но что с вами?
Мишель вздрогнул, потом пришел в себя и прошептал:
— Почему «упокой, Господи…»? Вы хотите сказать…
— Да, он умер несколько месяцев назад. Но вы так разволновались… Вы что, были с ним знакомы?
Мишель и вправду разволновался, но постарался взять себя в руки. Он наполнил свой бокал и залпом его осушил. Потом наполнил снова.
— Да, я был с ним знаком. Но не будем об этом. — Он выпрямился, силясь удержать навернувшиеся на глаза слезы. — Но если эта Джулия Чибо-Варано не имеет отношения к иллюминатам и прислала вас ко мне, значит, у нее была на то причина.
— Было бы неточно сказать, что она послала меня к вам. Я сам решил вас разыскать, когда она дала мне прочесть некоторые из ваших сочинений.
— Какие же? — настороженно спросил Мишель.
— Прежде всего вот эти, — Фернель порылся в поясной сумке и вытащил пачку листков. Он взял верхний: — Эти стихи сочинили вы, как сказала Джулия, и некоторые из них поразили меня.
Он прочел вслух:
Cueur, vigueur, gloire, le regne changera,
De tous points contre aiant son adversaire:
Lors France enfance par mort subjuguera:
Le grand regent sera lors plus contraire.
Изменят царство сердце, слава, сила.
Со всех сторон противник подступает.
Французы смертью детство покорят,
Хоть против будет сам великий регент[39].
Мишель чувствовал, как сердце колотится в груди. Этот катрен никогда не был опубликован. В мозгу само собой всплыло имя, и так властно, что он не смог удержаться и вскрикнул:
— Жюмель!
Фернель удивленно на него посмотрел.
— Жюмель? А кто это?
— Моя жена Анна, — рассеянно пробормотал Мишель.
При других обстоятельствах он никогда не открыл бы домашнее имя жены постороннему. Но сейчас им овладело болезненное возбуждение. Он, хоть и не без труда, научился глубоко любить Жюмель и видел в ней человека, которому мог доверять. А теперь вдруг оказалось, что его записи попали в чужие руки. Кто, кроме нее, мог их распространить? Значит, несмотря на все уверения, ее предательство продолжалось! Значит, нрав и замашки потаскушки не изменились.
Фернель вгляделся в собеседника, словно поняв, какие мучения тот испытывает, потом медленно покачал головой.
— Вот увидите, вы ошибаетесь. Ваша жена не виновата.
— Но кто же тогда пустил по рукам мои записи?
Мишель даже не заметил проницательности Фернеля. Тот говорил так, словно отвечал на мысли Мишеля.
Фернель рассмеялся.
— Да вы сами! Вы сами, мой друг, пустили их по рукам!
Он налил еще вина удивленному Мишелю, справедливо полагая, что это ему не помешает.
— Вы, наверное, забыли, что отдали рукопись с пророчествами печатнику в Лионе, некоему Боному? Он и распространил этот катрен да и многие другие. И жена ваша тут ни при чем.
Мишель быстро осушил бокал.
— Но что Боному с этих катренов? — все еще неуверенно спросил он.
— Все очень просто. Печатней Бонома в Лионе часто пользуются гугеноты для издания своих брошюр. А мать Джулии, Катерина Чибо-Варано, связана с лионскими кальвинистами. Теперь понимаете, в чем дело? — Он указал на пачку страниц. — Видите, это же не ваша рука. Это копия.
Мишель одновременно почувствовал и облегчение, и укол совести за то, что заподозрил Жюмель в обмане, и страх оттого, что стал объектом чужого внимания. Он нервно сглотнул.
— Почему эти стихи вас так поразили? — спросил он, надеясь пустить разговор по другому руслу.
— В них предсказывается смерть Генриха Второго. Это о нем вы говорите «сердце, сила и слава», ведь так?
— Так; по крайней мере, думаю, что так.
— Ну а то, что Франция со всех сторон окружена врагами, очевидно для всех. Но вы еще предсказываете, что после смерти короля мальчик, который ему наследует, неизбежно получит покоренную и разбитую страну.