Я обреченно вздохнула. Вот из-за таких вот случаев я и отказалась встречаться с родителями своих подопечных. Без надобности. Они сперва нагло добивались моего согласия на осмотр или лечение, пренебрегая всеми правилами, которые существовали. Затем начинали отмалчиваться и врать. Родители всегда не договаривали правду, обманывали. Смотрели в глаза врачу, которому доверяли жизнь своего ребенка, и врали, ни капельки не краснея, не понимая до конца, что это может привести к фатальной ошибке. Когда их ловили на лжи, то они нападали первыми, обвиняя нас во всех грехах. Ведь виноваты все вокруг, кроме самих…
Я больше верила ребенку, его анализам, а также анамнезу, который собирала сама или поручала интерну. Поэтому каждый год в отделении детской хирургии появлялся молодой ординатор, или молодая, как попадется, мозолящий глаза мне и всем остальным. Ему или ей я доверяла общение с родителями. Мне их хватало и за глаза…
Задумалась и потеряла драгоценные минуты, которые могла потратить на написание отчета о проведенной операции. Давно бы закончила уже. Интерн до сих пор находился в кабинете, терпеливо ожидая моего вердикта.
‒ Пусть ждет или обращается в приемный покой. Я не собираюсь идти у них на поводу, ‒ Сколько их таких, которым всегда что-то от меня надо? Я нахмурилась, вспоминая особо отличившихся «больных».
Мне уже «немного» за тридцать, практикуюсь несколько лет и считаюсь одним из лучших детских хирургов, пусть наша больница и не находится в главной столице. Это не мешает и столичным приезжать в наш город. Я сама решила работать в этом тихом и спокойном городке после многих лет учебы, прохождения интернатуры и ординатуры, пару лет попрактиковавшись у лучших хирургов нашей страны. Начиная с того времени, когда я выбрала специализацию детская хирургия, мне пророчили неплохое будущее. Красотой я не блистала, но и уродиной не была, мозги мои были на месте, хотя в одно время я их чуть было не потеряла, на свидания не бегала, а упорства у меня хватало лихвой. После окончания школы учеба для меня была на первом месте. Я не вылезала из библиотеки, бегала по многочисленным семинарам, выписывала кучу медицинских журналов. Свою будущую специализацию я выбрала сразу, как только узнала о поступлении в медицинский институт. После окончания первого курса устроилась ночной медсестрой в отделение детской хирургии в одну из лучших клиник, спасибо папе, помогал во всем, подключая все свои имеющиеся связи. Не высыпала, не доедала, но к своей цели шла упорно, не используя фамилию отца. Всем говорила, что просто однофамильцы. Правда, в общежитии жить отказалась, да и папа был против. В своей группе нашлась еще одна девушка, интересовавшаяся только учебой. Она приехала из какой-то глубинки, золотая медалистка. Познакомилась с ней поближе и предложила ей жить в квартире вместе, в обмен на еду, точнее за ее готовку. Я плачу за съем жилья, покупаю продукты, благо в деньгах я не испытывала стеснения. К моему предложению она отнеслась настороженно, чуть ли повертев пальцем у виска. Но мои доводы ее убедили, да и отец помог в переговорах.
В общежитии жили по три, даже по четыре человека. Шум и гам были постоянными сопровождающими, многие даже имели время на редкие вечеринки. Учиться в такой атмосфере можно, но и свихнуться недалеко. Многие девушки не отказывались от свиданий, от многочасовых подготовок к нему. Я еще исключила и постоянную болтовню между соседками, пустая трата времени на обсуждение парней и прочей чепухи. Лена ломалась недолго, а знакомство с моим отцом отмело все ее сомнения. Папа военный мог охмурить кого угодно.
Отодвинула от себя клавиатуру компьютера и помассировала виски. Голова разболелась, словно глухие удары молотка отбивали в ней свой собственный ритм. К черту всю эту писанину! Завтра с утра приеду пораньше и допишу.
В кабинете врачей интерна уже не было. И все остальные хирурги либо были на операции, либо уже уехали домой, либо распивали чаи с молоденькими медсестрами или интернами. Холостых мужиков в нашей профессии было навалом. И не только мужчин. Даже если взять в пример меня. Я не собиралась связывать свою жизнь с кем-то. Мне хватало и работы. Поклонники были, но я отказывала всем, не желая рушить налаженный режим, который я строила годами. Работа для меня была всем, приносила мне удовольствие. Правда, с трудом выносила бумажную волокиту, ведь каждый год к имеющемуся списку документов добавлялась еще пару строк. Врачам клиник, кроме как заполнением бумажек, заниматься же больше нечем.
Переоделась в привычную одежду, закинула на плечи пальто и вышла в коридор. К ночи в отделении наступало умиротворение. Время ужина уже прошло, пациенты дружно сидели в своих палатах, да и посетителей уже не пускали. Попрощалась с медсестрами за стойкой и нажала на кнопку лифта. Кто только придумал устроить отделение детской хирургии на четвертом этаже?
На первом этаже двери лифта бесшумно распахнулись, и я окунулась в мир хаоса. Приемный покой только на словах назывался покоем. На самом деле тут всегда было шумно, слезно, все это сопровождалось руганью врачей скорой помощи и громким командирским голосом старшей сестры, которая принимала детей, ставших пациентами нашего отделения. Подписалась в журнале у охранника и заглянула к медсестрам.
‒ В нашем полку прибавление ожидается?
‒ Добрый вечер, Ева Александровна. Сплюньте, пока только в травматологию и в инфекционку. Езжайте домой со спокойной душой.
Я улыбнулась и вышла на прохладный осенний воздух.
Я кивнула медсестре и вышла на прохладный осенний воздух. Вокруг витал запах предстоящего снега, который все никак не хотел обелить землю. Зашагала по тротуару усыпанными листьями, делая круг вокруг больницы, чтобы дойти до парковки. Такие прогулки, хоть и донельзя короткие, успокаивали и прибавляли сил.
Я любила зиму, она не умела врать, все ее огрехи видны были сразу, хоть она и пыталась их спрятать. Она смела «обманывать» во благо, пряча всю грязь осени под своим белоснежным ковром.
‒ Стойте! Ева Александровна, стойте! ‒ от любования природой меня отвлек отчаянный женский крик. ‒ Подождите ради бога!
Я обернулась, ко мне не то бежала, не то ковыляла пожилая женщина. Вспомнила слова интерна Оли про посетителя. Нашла, все-таки. Как они все не поймут, что я не могу поставить диагноз и назначить лечение, не увидев пациента. Женщина едва успела дойти до меня, как я выложила ей все, как есть.
‒ Послушайте, женщина, я не ясновидящая, и не могу судить о состоянии вашего ребенка через километры расстояния. Будьте так добры, чтобы заглянуть на прием к своему участковому хирургу, если у него возникнут сомнения, он даст вам направление к вам. Всего доброго! ‒ такие люди меня раздражали сильнее всего. Наш главврач относил их к категории «яжемать», которая стала так популярна в наши дни, и просил, точнее в приказной форме требовал от нас лебезить перед ними, чтобы избежать всяческих конфликтов. Иначе к нам сразу направляли человека с проверкой. И тогда начиналось, что даже не хочется вспоминать… Но мне сегодня не хотелось ни перед кем прогибаться. Усталость взяла свое, перетекая в раздражение.
‒ Ева Александровна! Будьте человеком! Спасите моего внука! Он умирает, ‒ выдох женщины заставил меня замереть на месте, будто невысокие каблуки моих сапог были вбиты гвоздями в бетонную плитку. ‒ Моя дочь убивает своего сына, не хочет обращаться к врачам, говорит, что в больницах сидят одни недоучки. Простите, это ее слова.
Она наклонилась вперед, пытаясь отдышаться после пробежки за мной. В таком возрасте ей надо сидеть дома и вязать варежки-носочки для своих внуков, а не участвовать в спринтерских забегах.
‒ Как к вам обращаться? ‒ мысли кружились в хаотичном порядке, остерегая меня не ввязываться в чужие семейные дела, ведь для меня это всегда заканчивается одним и тем же. Виноватой во всем окажусь я.
‒ Тамара Васильевна я, бабушка Ванечки, ‒ при упоминании внука ее глаза загорелись теплотой и нежностью. ‒ Он вся моя жизнь и надежда на будущее.
‒ Тамара Васильевна, я не могу вмешиваться в ваши семейные разборки, хочет или не хочет ваша дочь обследовать своего сына — это ее право. Я не могу вмешиваться. У меня нет на это никаких прав. Законы запрещают. Ваша дочь сама по собственному желанию должна обратиться за медицинской помощью. Если с вашим внуком действительно не все в порядке, то это должен был заметить ваш участковый педиатр и дать вам направление к соответствующему врачу. На самый крайний случай, вызывайте скорую, тяжелые или экстренные случаи они привозят к нам. А теперь, извините, меня ждут дома, ‒ я пожала руку женщине, стараясь не смотреть ей в глаза.
Я не мог ей помочь, если только она не приведет своего внука прямиком к нам или же не приедут на скорой. Мы не участковые врачи, прикрепленные за определенными домами, и не ведем простой прием больных, выслушивая их жалобы. К нам приходят те, которые уже знают свой диагноз, или отправляют сложные неопределенные случаи по направлению.
‒ Вот, возьмите это и посмотрите, пожалуйста. Лучше вас никого нет, у меня осталась одна надежда, что именно вы успеете спасти моего внука, ‒ она всучила мне в руку медицинскую карту своего внука и зашагала прочь, пока я не успела вернуть ей историю болезни обратно.
Я сунула его в сумку и направилась на парковку, где обычно всегда оставляла свою машину. Врачам стоило иметь свой транспорт, подрываться с кровати от одного звонка и мчаться в больницу на всех парах. Завела машину, подождала пару минут и выехала с парковки. Путь до дома не занял много времени.
‒ Пап, я дома! ‒ спешно накинула пальто на вешалку и последовала на кухню.
‒ Ну, наконец-то! Сколько можно тебя ждать? ‒ проворчал он, больше для вида, затем поцеловал меня в щеку и прогнал мыть руки, оберегая свой ужин от моих голодных нападок.
‒ Как дела на работе? ‒ задал он вопрос, одновременно разрезая мясо на тарелке и нанизывая его на вилку.
‒ Пап, ты каждый вечер задаешь один и тот же вопрос. Не устал еще? ‒ я взглянула на него с улыбкой.