‒ Не ты второй усыновитель? ‒ задала я прямой вопрос.
‒ Нет, зачем мне чужие дети, когда у меня есть свой ребенок, ‒ и его слова болью вклинились в мое сердце, и он это заметил. ‒ Ева, не спеши с выводами. Ты не так поняла.
Я опустила руки, давая понять, что не собираюсь уходить. Он прав, хватит нам бегать друг от друга. Надо поговорить, без тайн и оговорок. Я отвела его руки, прошла обратно к дивану и присела. Антон последовал за мной, но не стал занимать место рядом со мной. Вместо этого он опустился передо мной на корточки и взял мои руки в свои.
‒ Я ничего не делал, чтобы тебе помешать, никого не подкупал, чтобы каким-то образом задержать решение опекунского совета. Да, признаю, с моей стороны было нечестно шантажировать детьми, но тогда я не мог думать ни о чем другом, все мои мысли крутились только вокруг Лесми. И я был в растерянности от того, что ты можешь прооперировать мою дочь, но отказываешься. Мне нет оправдания, но тогда я хотел показать, какого это знать, что ты теряешь ребенка, чтобы ты тоже узнала эти ощущения, ‒ и на этих словах он опустил голову и сглотнул, продолжил говорить лишь спустя пару минут. ‒ Прости, тогда еще я не знал, через что тебе пришлось пройти. По своим каналам удалось узнать, что заявку подали и иностранные граждане. И за рассмотрением этого дела уже следили совсем другие люди. Когда был в столице, то встретился с нужными людьми. Они обещали помочь. Со своей стороны, я лишь поспособствовал тому, чтобы мнение комиссии было благосклонным в твою сторону. И все. В остальном я не принимал участия. Я еще тогда в кафе хотел предложить свою помощь, но ты не хотела меня выслушать, тогда и пришлось применить другие методы. И я корю себя за это. Но я не вставлял никаких палок в колеса. Ты мне веришь? ‒ он задал свой вопрос и поцеловал мне руки, прислонившись к ним лбом.
Я промолчала. Что я могла ответить? Что, наконец-то, решилась на серьезный шаг? Что изголодалась по семейному теплу и смеху детей? Что и мне хочется испытать материнское счастье, пусть это будут и не родные мне дети? И он чуть не разрушил всего этого? Точнее, я так думала. В ответ я ничего не сказала.
‒ Зачем тебе усыновлять детей, да еще и двоих? Почему ты решилась на такой шаг? Ведь у тебя еще есть время для своего, родного…
Он замолчал, а из меня словно выбили весь воздух. Я застыла, словно каменная статуя, не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Мое сердце заныло, словно его вырвали из моей груди и кинули под жернова мельницы. Воспоминания обрушились на меня, как лавина снега, вызывая во мне слезы. Я ведь столько лет прятала их глубоко внутри, запрещая себе даже на секунду задумываться об этом. И всего один вопрос от него, от человека, что был причастен ко всему, разломал все замки и двери, что удерживали их.
‒ Я не могу иметь детей, ‒ прошептала я одними губами, словно говорила на последнем дыхании. ‒ Последствия того раза. Своего родного ребенка я никогда не смогу взять на руки.
Антон замер, словно услышал свой приговор.
‒ Но есть же хорошие врачи, специалисты в этой области, можно и за границу. Медицина не стоит на месте, ‒ его слова звучали жалко.
‒ Как ты не понимаешь?! Я никогда, НИКОГДА не смогу иметь своих детей! Никогда не узнаю, какого это ходить с животом, гладить его и разговаривать с ним. Никогда не смогу вдохнуть его сладкий запах! Никогда не смогу прижать родную кровь к своей груди, поцеловать в макушку и прошептать, что мама рядом, ‒ слезы лились ручьем, но я не замечала этого. ‒ Я была в десятках клиниках, столько раз ездила за границу, но мне везде лишь качали головой. Если бы только тогда я не решилась на тот шаг, который сломал всю мою жизнь. Если бы только ты…
Я сама не заметила, как перешла на крик, но вовремя остановилась. Да, его вина была, но тот самый шаг я сделала сама. Сама позвонила по тому номеру, что прилагалось к записке и деньгам, и сама решила на отчаянный шаг. Вина Антона была лишь в том, что он был вдалеке от меня и был не в курсе того, что я ждала от него ребенка.
Мои рыдания и душераздирающие слова нисколько не испугали Антона. Да, он был шокирован новостью. Да, он не ожидал таких признаний. Но не отстранился. Он лишь пересел на диван и крепко обнял меня, когда слезы брызнули из глаз. Я же схватилась за его рубашку, сильнее притягивая его к себе. Голову спрятала на его плече. И чувствовала, как он успокаивает меня, убаюкивая нежными словами, и проводя руками по моим волосам. Его рубашка намокла насквозь, а мои слезы и не думали заканчиваться. Антон все также шептал мне ласковые слова, которые не доходили до меня.
Прошло немало времени, пока мои слезы иссякли. Но я и не думала отстраняться от него. Я чувствовала его поддержку, мне было легко и просто в кольце его рук. Тепло его тела согревала меня. Его близость придавала мне сил. И поняла, что наконец-то пришло время все ему рассказать. Поделиться прошлым, что связывало нас невидимой нитью, и не хотело отпускать. Мы были в плену его цепких рук. И лишь ранили себя, пытаясь спрятать его в глубине наших сердец. Чем дольше и дальше скрывали, тем глубже были раны, оставляя изуродованные шрамы в душе. Мы были нужны друг другу. Только так мы могли спасти друг друга. Я сильнее обняла Антона, прижимаясь к нему. И заговорила…
Глава 32
Более пятнадцати лет назад…
Ева
Я вышла из школы и свернула в сторону дома. На уроке мне стало плохо, и учительница отправила меня к медсестре. Той я соврала, что съела дома что-то не то. Она выписала мне справку и освободила от уроков, к чему я несказанно была рада. Схватила свой рюкзак и выбежала на улицу. Тошнота отступила.
Мысли в голове путались. Я неспешно шла домой, куда идти совсем не хотелось. Оказавшись в своем дворе, присела на скамейки. Голова гудела. Я была в растерянности и не знала, что мне делать и как поступить. Немного посидев на свежем воздухе, решила зайти домой. Отчим должен быть на работе. К его приходу надо бы что-то приготовить.
В моей комнате был бардак. С тех пор, как уехал Антон, мне было наплевать на все вокруг. Я забросила дом, забросила учебу, грубила Александру Геннадьевичу, отчиму, уходила из дома и возвращалась поздно ночью. Отчим пытался поговорить со мной, но я игнорировала его. Все это началось две недели назад, когда Антон пропал.
Он уехал, и после этого от него не было ни одного звонка и ни одного сообщения. Я сходила с ума. Парни со двора сказали, что его забрали на дорогой машине с затонированными стеклами. И сел в него добровольно. Куда он уехал? И почему не предупредил меня? Неужели я не значила для него ничего? И главное, я не успела ему сообщать о самом главном. Я носила под сердцем его ребенка. Просто ждала момента, чтобы сказать ему об этом. И дождалась вот… Третья неделя без него…
Пришла в себя от настойчивого звонка в дверь. Вытерла мокрые щеки, но с кровати не встала. У отчима есть ключи, а остальные меня не волновали. Повернулась на бок и укрылась тонким одеялом. Звонок продолжал бить по ушам. Не выдержав, почти добежала до двери и распахнула ее. На меня уставились любопытные глаза незнакомого мужчины.
‒ Ева Елисеева? ‒ услышала я свое имя и фамилию.
‒Да я, ‒ и даже не знала, что спрашивать дальше у серьезного мужчины в костюме.
‒ Это вам, ‒ и он протянул в мою сторону увесистый конверт. ‒ И Антон Григорьевич надеется на ваше благоразумие не разыскивать его.
С этими словами он развернулся и исчез в лифте. Я так и стояла на пороге квартиры с распахнутой дверью, не понимая, что происходит. Через пару минут опомнилась, закрыла дверь и вернулась к себе в комнату. Конверт был тяжелым. Раскрыла его и увидела пачку денег, долларов. И записку. Раскрыла несколько раз сложенную бумагу и пробежалась по строчкам. Записка выпала из моих рук, я же сама осела на пол.
Нет! Этого не может быть! Антон не мог от меня отказаться. Между нами же было все серьезно.
Слезы застилали глаза. Я шарила рукой по полу, в поисках записки, чтобы заново прочитать его. И не верила своим глазам. Мой любимый человек вот так просто просил его не искать, сообщал, что у него совсем другая жизнь и что я не соответствую его статусу.
Я скомкала письмо и кинула на пол. Раскрыла конверт, чтобы понять того, во сколько он оценил меня. Вместе с деньгами на пол упала визитка. Подняла ее с дрожащими руками. Кроме номера телефона и имени какого-то врача, на нем была приписка, чтобы я позвонила по номеру и решила все свои проблемы. Не его, не наши, а свои…
Я решилась на это шаг через неделю, после того, как получила письмо. Мою любовь он оценил в миллион рублей. Немало и немного. На лице появилась горькая ухмылка. Я сидела в приемной и ожидала, когда меня вызовут. Пришлось ждать недолго, скоро громко крикнули номер моего талона.
‒ Антон Григорьевич предупреждал о вас. Все сделаем в лучшем виде, ‒ незнакомая женщина встретила меня с улыбкой на лице и верещала без остановки.
Дальнейшее я помнила с трудом. Меня осмотрели, что-то говорили, куда повели и уложили, сделали укол. Проснулась я уже на кровати. В комнате не было ни души. Я просыпалась и засыпала снова, приходила девушка, трогала меня за руку, что-то спрашивал, затем уходила. На другой день меня отправили домой, перед этим подсунув несколько бумаг на подпись.
Я зашла в квартиру, проигнорировав отчима, и сразу прошла в ванную. Из зеркала на меня смотрело осунувшее и белое лицо. Я с остервенением намылила руки и стала смывать с нее тушь, тени и помаду. На белой раковине появились черные подтеки. После схватила ножницы, взяла свои волосы и отрезала половину, укоротив их до плеча. Не выдержала и ударила по зеркалу. Звон стекла раздался слишком громко, осколки полетели во все стороны. Я даже не пыталась отстраниться. В то же время отчим выбивал дверь и ему удалось зайти в ванную комнату. Он сгреб меня в охапку, и мы вместе осели на пол, не замечая осколки зеркала. По его щекам катились слезы, как и по моим. Сколько времени мы просидели вот так, я не знала. Александр Геннадьевич отнёс меня в мою комнату, уложил на кровать и укрыл одеялом. Я почти спала, когда он приходил снова. Он кормил меня бульоном, отпаивал сладким чаем, затем уходил.