Я умер в четверг, 5 февраля 2004 года, в 7:35 утра. Не знаю, убили меня в воздухе или это случилось, когда вертолет рухнул на землю. Никто меня не просветил. Да и какая, к черту, разница, результат известен. Тридцатидвухлетний лейтенант Томас Ларч был старше одиннадцати солдат и двух пилотов, убитых после внезапного обстрела «Морского рыцаря». Два вертолета прилетели на подмогу ровно через минуту и уничтожили шестерых террористов. Судя по всему, они собирались захватить нефтяные поля в окрестностях Басры или подорвать несколько объектов. В обломках вертолета обнаружили двенадцать тел. Сгоревших – их было большинство – опознали по медальонам. Меня и одного десантника выбросило из машины сразу после удара о землю, и мы напоминали окровавленных тряпичных кукол. Нас доставили на базу в Басру. В зале приемов летнего дворца была устроена поминальная часовня. Перекладывая мое тело на катафалк, старший фельдшер Уокер насторожился. «Это было чертовски странное ощущение!» – так он описал свое тогдашнее состояние.
Он приложил стетоскоп к яремной вене на шее моего трупа и не поверил своим ушам, услышав едва различимое тук-тук. «Я брежу! – подумал фельдшер. – Этот тип давно окочурился!» Он разрезал ножницами остатки холщовой форменной куртки, задрал майку, чтобы послушать сердце, и рявкнул: «Все заткнулись, живо!» В наступившей тишине он явственно расслышал биение сердца – и звук этот мог исходить только от лейтенанта Томаса Ларча – «трупа», который Уокер собирался отмыть от крови, песка и смазки, а потом положить в гроб, как еще тринадцать военных, погибших шестью часами раньше.
В интервью Хелен Макганис фельдшер рассказал следующее:
– Вообще-то, Ларча осматривал лейтенант из экипажа второго вертолета, дипломированный спасатель, а потом еще майор-военврач, он прибыл на место падения через тридцать минут. Как сейчас помню его слова: «Этот парень давно должен был умереть, но, может, он из тех, кто до последнего цепляется за жизнь».
Не прояви Уокер профессиональной добросовестности, лежать бы мне в герметичном гробу. Жуткая смерть! Я мог задохнуться, так и не придя в себя. Или… Или очнулся бы, осознал случившееся, подождал, прислушиваясь в надежде, что кто-нибудь вызволит меня, а потом заорал бы во все горло. Цинковый гроб звуков не пропускает, так что лежать бы мне в багажном отделении самолета вместе с мертвыми товарищами по оружию. Когда думаю об этом, до сих пор спина холодеет. Да, беда со мной случилась серьезная, но и удача выпала несказанная.
Меня немедленно перевезли в госпиталь. Говорят, флегматичный военврач подполковник Робертсон так растерялся, увидев пациента, что вздернул брови и спросил:
– Ну-с, с чего начнем?
Я вышел из комы через четыре дня после второй операции. Реаниматологи известили о чуде врача и его команду, которые не сомневались, что ни одно тело не способно выжить после подобной жесточайшей «встряски». Мой командир полковник Уилсон тоже изумился «возвращению из ниоткуда», а начальник базы заявил, что потрясен моей живучестью.
Не удивился только я сам. Боль отняла столько сил, что мне было не до размышлений о чуде. В полубессознательном состоянии, накачанный морфием, истыканный иголками, опутанный проводами, застрявший между небом и адом, преследуемый кошмарами, я приоткрыл один глаз, взгляд сфокусировать не сумел, слегка сжал пальцы, когда медсестра спросила: «Вы меня слышите?» – и снова потерял сознание.
Спустя пять месяцев и шесть операций я вышел из госпиталя на костылях, с болями в спине и колене и со слуховыми аппаратами размером с четвертушку мандарина за каждым ухом (они должны были компенсировать невосприимчивость высоких частот). Маршал ВВС Брайан Барридж, главнокомандующий британским контингентом в Персидском заливе, лично вручил мне военный крест. Он тепло пожелал мне выздоровления, и мы выпили по глотку шампанского за наступление мира, во что оба не слишком верили. Прибывший за мной главный сержант армии США был, скорее, миссионером евангелической церкви, потому что счел мое чудесное спасение промыслом Божьим. Генерал смерил его взглядом и отчеканил:
– Чудеса ни при чем! Медицинская служба армии Великобритании – сильнейшая в мире, а тридцать третий полевой госпиталь – лучший полевой госпиталь наших войск.
На следующий день меня эвакуировали на базу Кэмп-Арифджан, в сорока километрах к югу от Кувейт-Сити. На огромной базе тылового обеспечения армии США жили десять тысяч человек всех национальностей коалиции. Здесь находились сотни вертолетов и тысячи и тысячи контейнеров, танков, пушек и разнообразнейших транспортных средств. Все это было в идеальном порядке расставлено на огромной территории.
В военном госпитале, оборудованном по последнему слову науки и техники, занимались самыми тяжелыми случаями вроде моего. Там мне сделали еще три операции: вправили плечо, удалили осколок сантиметровой длины, застрявший между поясничными позвонками (английские медики его не обнаружили!) и спасли левое ухо благодаря новой технике восстановления барабанной полости. Слух тем не менее был утерян на пятьдесят процентов, поэтому временные слуховые аппараты мне заменили на современное чудо технической мысли.
Я всегда сопровождал маму по больницам и хорошо помнил, в какое уныние вгоняли меня разговоры пациентов о болезнях и бедах, покорно принимавших удары судьбы. В госпитале не было людей с заурядными болячками. Сюда попадали солдаты, искалеченные войной, и их собирали по частям, склеивали, сшивали. Одни пострадали от взрыва, другие – в уличном бою, многих подстрелили снайперы, кто потерял ухо, кто – глаз или какой-то другой жизненно важный орган. Благодаря фантастическому прогрессу медицинской науки каждый мог – лучше или хуже – существовать на белом свете. Никто не рассказывал о том, что с ним стряслось, не жаловался. Все словно бы считали свое состояние временным и поправимым, верили, что наступит день и к ним вернутся их ноги, глаза, красивые лица, они проснутся дома, в своих постелях, в прежней счастливой довоенной жизни.
В сонме калек я забывал о случившемся со мной. Один мой товарищ по несчастью, австралиец, напоминал чудовище Франкенштейна, другой возвращался в Филадельфию без ног и одной руки. А мне предстояло несколько месяцев реабилитации. Иногда колено дергало так сильно, что я не мог ступить на ногу, ежедневные процедуры и тренировки отбирали все силы, но я был вынослив, умел терпеть боль и – главное – замечал улучшения. Врачи ждали получения новых слуховых протезов, чтобы отправить меня в Англию. Я знал, что рано или поздно мое тело – все, кроме уха, – станет таким, как прежде. Вопрос терпения.
Мне не терпелось вернуться в тусклую монотонность Англии, я скучал по мелкому дождику и северному ветру. Жара стояла невыносимая – даже верблюды пытались укрыться в тени. На улице можно было расплавиться за две секунды, но мучительней всего было сидеть взаперти с включенным на полную мощность кондиционером.
Меня вызвали в штаб, и я пришел в нетерпеливое возбуждение, надеясь услышать известие о скорой отправке на родину, но капитан армейской службы по связям с общественностью сообщил, что Би-би-си намерена снять обо мне репортаж.
– Зачем? Мне нечего рассказать. Я хочу одного – вернуться в Англию.
– По этому вопросу обратитесь к вашему командиру.
– У меня нет желания давать интервью.
– А Би-би-си желает говорить именно с Томасом Ларчем! Нам это нужно, чтобы убедить сограждан в важности нашей миссии и необходимости финансирования военной операции.
– Мне нечего сказать.
– Это приказ, лейтенант!
Лейтенант не может ослушаться приказа капитана, особенно если изнывает от нетерпения вернуться домой.
Я был единственным англичанином на базе Кэмп-Арифджан, не имевшим понятия о Хелен Макганис. В свое оправдание скажу, что никогда не увлекался «ящиком», смотрел только матчи национальной сборной по футболу (она ужасно меня расстраивала) и не интересовался положением дел в мире. Не имеет значения, осведомлен человек о скучном перечне плохих новостей или ему на них плевать, на его жизнь это не влияет.
Длинная преамбула призвана объяснить, что я не мог знать Хелен Макганис, великого репортера милостью Божьей, хотя она уже пятнадцать лет моталась по всем горячим точкам планеты, нацепив камуфляжный комбинезон. Африка, Балканы, Средний Восток… Повсюду, где стреляли, взрывали, сражались, появлялась Хелен в белом шарфе на шее à la Лоуренс Аравийский. Она не боялась ни ракетных обстрелов, ни трассирующих пуль, ни очередей из «калашникова» и растолковывала телезрителям, отчего и почему случился государственный переворот, как далеко продвинулись мятежники в том или ином регионе мира, кто в очередной раз поднял кровавый мятеж. Я знавал одного капитана, который утверждал, что наши соотечественники больше всего любят пить чай с капелькой молока и апельсиновым печеньем в собственной гостиной под «вести с полей сражений». Хелен Макганис стала всемирно известна, когда в Ливане ее похитили исламистские боевики. Она провела в плену семь тяжелых месяцев и была освобождена ливанской армией. В ходе того рейса погибли два заложника, в том числе оператор, работавший с Хелен. Я тогда служил в Ирландии и ничего не знал. Воистину, не смотришь телевизор – пропускаешь кучу потрясающих новостей.
Было бы интересно написать эссе о роли «беспроволочного телеграфа» на американской военной базе, отрезанной от окружающего мира высокой стеной со сторожевыми вышками. Ее сторожат свирепые военные полицейские, закованные в металл на манер робокопов, а выживание зависит от слепого подчинения строгой дисциплине. Слухи на базе распространяются со сверхзвуковой скоростью – правдивые, ложные, фантастические. Мне так и не удалось выяснить, как мои товарищи узнали, что я буду давать интервью Хелен Макганис. «Не тушуйся, старик…» Они были в курсе всех деталей о месте, продолжительности и формате предстоящей беседы. Некоторые просили упомянуть их имена, назвать лучшими друзьями: родственники обязательно посмотрят передачу и порадуются; другие хотели, чтобы я попросил у журналистки фотографию с автографом, а самые нахальные требовали, чтобы я представил их Хелен: «Нам есть что сказать!»