– Когда телефон начинает вибрировать, а потом звонить, нажимаешь на зеленую кнопку, отключаешься красной. Чтобы позвонить мне, нажимаешь 2 – это мобильный, 3 – домашний, 4 – продюсерская служба, 5 – сотовый Сьюзан, она всегда знает, где меня найти.
– Я смогу позвонить кому захочу?
– Достаточно набрать номер и нажать на зеленую кнопку.
– Потрясающе!
Хелен заметила, что инструкцию лучше читать на свежую голову, заказала еще вина, налила себе бокал и заявила с невероятной серьезностью:
– Том, так не может продолжаться!
Хелен не случайно добилась успеха в профессии. В умении убеждать она не знала равных, логические построения всегда были безупречны. Она формулировала проблему и так точно указывала собеседнику единственно возможный путь решения, что оставалось только согласиться.
– Разве это не лучший вариант? – спросила она, как если бы речь шла о математической теореме.
– Ну… да.
И я поселился у Хелен. Опыт ее семейной жизни оказался печальным, после развода она ни с кем вместе не жила, но теперь решила рискнуть. Мне очень повезло.
Хелен сказала, что гостиница – дурацкая идея, что нечего бросать деньги на ветер, и я поехал в Бирмингем за вещами. Все мое имущество уместилось в двух чемоданах и большом вещмешке.
Хелен приняла меня в свое сердце, а вот место в шкафах для моих вещей нашла с трудом. По наследству ей достался белый трехэтажный домик в Белсайз-Парке[54]. С зеленой лужайки на задах открывался вид на окрестные сады, деревья заглушали уличный шум. Хелен очень гордилась этим уголком природы в сердце Лондона. Узкий, как пенал, дом состоял всего из трех комнат и был очень уютным и удобным – для холостячки, которая ничего, кроме завтрака, не готовит. Я в изначальный план не входил, все полки были заняты, и я расчистил место на антресолях, чтобы пристроить свое имущество. Больше всего меня удивил беспорядок в жилище Хелен – создавалось впечатление, что она готовится к переезду.
– Бедлам – мой образ жизни, – пояснила она, нимало не смущаясь.
В конце концов все наладилось. Хелен приложила героические усилия к обувному шкафу, стоявшему на третьем этаже (она держала там «впавшие в немилость» туфли и сапоги), и чулану под лестницей, где я и развесил одежду, обретя законное место в родовом гнезде Хелен.
Показ фильма наделал много шума. Меня сняли для обложки глянцевого журнала, многие газеты поместили рецензии, по большей части благосклонные. Люди узнавали меня на улице, говорили друзьям, не видевшим фильм: «Да это же Обмани-Смерть!» Те чаще всего отвечали: «Ах да, я о нем слышал!» Некоторые удивлялись: «Надо же, совсем не высокий» или «Он не выглядит свирепым». Дурно воспитанные дети делали вид, что стреляют в меня из пистолета, а их родители весело смеялись над проделками сорванцов. Теплые чувства я вызывал не у всех. Как-то раз мужеподобная панкушка[55] с землистым лицом и подведенными черным карандашом глазами сунула мне под нос нож с выкидным лезвием, дико захохотала, увидев, как я вздрогнул, и исчезла в толпе. В другой день прыщавый скинхед пошел на меня с кровельным молотком в руке. Скажу честно, было не слишком приятно зависеть от милости разных психов. Когда я ждал автобуса, на остановке вокруг меня собиралась толпа, мешавшая движению, и водители возмущенно сигналили – лондонцы ненавидят пробки. Впрочем, многие вели себя очень мило и по-детски непосредственно, просили авто граф, хотели сфотографироваться с героем. Женщины и мужчины часто совали мне в карман бумажку с телефоном и многозначительно улыбались или подмигивали.
Но потихоньку возбуждение схлынуло, как паводок, и уже через месяц люди стали меньше пялиться, реже окликать на улице, и мне полегчало. Иногда я замечал в глазах прохожих досадливое недоумение: «На кого похож этот тип?» Они силились вспомнить и не могли. Мое лицо стерлось, его вытеснили тысячи других людей, познавших момент медийной славы.
Однажды вечером Хелен вернулась раньше обычного, швырнула свою здоровенную красную сумку на диван, та упала, и содержимое вывалилось на пол.
Я хотел было помочь, но она окрысилась на меня, словно это была непростительная бестактность. Успокоившись, она предупредила, чтобы я ни при каких обстоятельствах не прикасался к заветной сумке и тому, что лежит внутри, это будет покушением на ее личное пространство. Я пожал плечами, Хелен сгребла все в кучу, налила себе сансерского и спросила недобрым тоном:
– У тебя есть семья, Том?
Вопрос застал меня врасплох. Во время первой поездки в Брайтон мы касались этой темы, но вскользь.
– Я уже говорил – нет!
– Тогда что за тип звонит на студию и утверждает, что он твой отец?
Мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать сказанное и восстановить нить истории, оборвавшуюся больше пятнадцати лет назад.
– Выходит, твой отец жив? – не успокаивалась Хелен.
– Я ушел из дома, как только мне исполнилось восемнадцать, и с тех пор ни разу его не видел. Плевать, жив он или умер, для меня этот человек давно не существует.
Хелен долго рылась в сумке, что-то недовольно ворча, нашла смятый желтый листок и прочла, с трудом разбирая написанное:
– Некий… Гордон Ларч совсем замумукал помощницу Сьюзан, твердя, что он – твой отец, что ты его бросил и ни разу не дал о себе знать. Сказал, что тяжело болен и хочет увидеться с тобой перед смертью.
Она протянула мне записку с номером телефона, и я убрал ее в бумажник.
Каждый вечер она спрашивала: «Ты связался с отцом?» – а я неизменно отвечал, что не успел и позвоню завтра.
Я наконец получил новые слуховые аппараты – два изготовленных по мерке шарика, чудо современной технологии – и снова почувствовал себя полноценным человеком.
Мне предстояло явиться на компенсационную комиссию, и Хелен настаивала, чтобы я проконсультировался с ее адвокатом: «Она лучшая в Лондоне и сумеет защитить твои интересы…» Мне перспектива встречи с юристом не улыбалась, Хелен раздражалась, время шло, и в результате я отправился в Нортвуд один.
Комиссия состояла из четырех человек: одного гражданского и трех военных. Говорил только седовласый генерал, остальные делали записи. Двадцать минут председатель оглашал мою военную биографию, перечисляя ранения, благодарности и награды, а в конце ознакомил коллег с заключением военврача Бирмингемского госпиталя. Закончив, он спросил:
– Вас представляет адвокат?
– Я солдат и верю в армию.
Он кивнул и попросил меня подождать в коридоре. Я решил, что соглашусь на любую предложенную сумму, какой бы она ни оказалась, и совсем не нервничал.
Совещались члены комиссии недолго и назначили мне неправдоподобно огромную сумму единовременного пособия – 343 тысячи 635 фунтов стерлингов. В первый момент я не поверил своим ушам: такие деньги выплачивали тем, кто потерял обе ноги или руки, а в придачу и все иллюзии. Генерал попросил меня расписаться под уведомлением и сообщил, что в течение двух месяцев я могу обжаловать решение в министерстве. «Ларч, с этого дня вы снова штатский человек…» Генерал по-дружески пожал мне руку и пожелал удачи.
Я до конца осознал случившееся, только выйдя из казармы и взглянув на флаг. В душе я оставался офицером армии ее величества и знал, что рано или поздно перестану хромать и вернусь к прежней жизни. Возможно, не на передовой, а в тылу, но ведь и там тоже полно дел. Глухота перестала меня волновать. Я долго выздоравливал, но ни разу не подумал, что мои навыки и опыт станут не нужны армии.
Обтрепанный «Юнион Джек»[56] печально обвис на древке, и мне вдруг показалось, как будто меня «стерли». Лейтенант Томас Ларч исчез! Я почувствовал дурноту и прислонился к стене, боясь рухнуть на землю. Солдатская жизнь делала меня очень счастливым и должна была длиться вечно. Я постарался восстановить дыхание и не сразу понял, что иду не в ту сторону: мне нужно было в Лондон, а не в Уотфорд.
На такси до Белсайз-Парка я добирался целый час, водитель хмурился и то и дело смотрел на мое отражение в зеркале.
На Брент-Кросс машина встала на светофоре, он опустил разделительное стекло, повернулся и спросил:
– У вас что-то случилось?
Я удивился и пожал плечами, он кивнул и протянул мне коробку бумажных носовых платков. Оказалось, что мое лицо залито слезами. Я судорожно всхлипывал и подвывал, как ребенок, извел все платки и, не доехав до места, попросил таксиста высадить меня.
На воздухе мне стало лучше, и я побрел в сторону Белсайз-Парка, невольно улыбаясь солнечному лучу. В церкви Святого Петра было пусто, свечи не горели, но свет проникал с улицы через витражи. Я сел на дальнюю скамью, чтобы привести мысли в порядок. В голове зазвучала забытая мелодия. Через месяц мне исполнится тридцать четыре. Армии я больше не нужен. На свете нет существа бесполезней вояки, оставшегося без работы. Я даже близко не представлял, чем займусь, но к Всевышнему не взывал, потому что никогда не был верующим. Я не имел ни малейшего желания просить о помощи. Зачем Провидение столько раз спасало меня на поле боя, чтобы теперь оставить беспомощным? Я чувствовал себя обманщиком, лишним человеком и все время думал, что предпочел бы погибнуть в Ирландии или Ираке, рядом с товарищами.
Снова волшебные аккорды Нопфлера… Может, дело в отце? Он снова появился в моей жизни, и сработала ассоциативная память…
Когда-нибудь вы вернетесь
К своим долинам и фермам
И перестанете мучиться
Братством по оружию.
Несколько следующих месяцев были лучшими и одновременно самыми неприятными в моей жизни. Мы с Хелен жили вместе, но оставались холостяками, которые превыше всего ценят свободу и возможность развлекаться. Она очень много работала, часто уезжала снимать репортажи и отсутствовала неделю, а то и две. Если она была в Лондоне, мы каждый вечер ходили в лучшие рестораны, а в конце недели отдыхали на побережье, останавливаясь в дорогих отелях или у друзей. Людям льстило знакомство с героем, они задавали вопросы, всегда одни и те же, а я отвечал как по писаному и без всякого стеснения рассказывал о своих приключениях. Собеседники интересовались моим мнением о текущей политике и очень внимательно выслушивали ответы. Я мог нести любую банальщину, ее бы все равно восприняли как откровение.