Хелен никогда не звонила мне со съемочной площадки, раз и навсегда объяснив, что не станет отвлекаться от работы. Ни на что. Ее перемещения во времени и пространстве оставались для меня тайной, но в среду, в 21:47, случилось невероятное: она позвонила, и я по голосу понял, что настроение у нее омерзительное. Хелен сообщила, что сидит в жалком отельчике на окраине Казерты, ждет встречи, которая без конца переносится, смертельно скучает, вот и захотела услышать мой голос. «Не терпится вернуться и уехать на субботу и воскресенье в Брайтон, дорогой!» Она спросила, как прошел визит к Дэвисам, и я соврал, не желая ее огорчать: «Ты счастливо избежала встречи со старыми ворчунами, дорогая!» Я посоветовал Хелен выйти на улицу, подышать свежим воздухом, но она ответила, что это невозможно: ей велено оставаться в номере, осведомитель появится и сообщит время и место встречи. В довершение всех несчастий на местном телевидении нет ни одного англоязычного канала!
Неделя прошла впустую, встреча так и не состоялась, и Хелен вернулась в Лондон. Она была ужасно раздражена – ее надули, сенсация не состоялась, – но одновременно чувствовала облегчение, ведь Паскуалина предпочла защитить семью, пусть даже ценой соблюдения омерты[65]. Еще много недель она вскидывалась на каждый телефонный звонок, но никаких вестей о Паскуалине так и не получила.
Однажды вечером, вернувшись со студии, Хелен молча положила на радиатор в прихожей адресованное мне письмо. Я его проигнорировал, и через два дня она сочла нужным напомнить о конверте.
Я сразу узнал почерк отца.
Томас,
не знаю, передали тебе, что я звонил много раз, или нет, но передо мной выросла глухая стена. Никто не отвечает ни на один вопрос, и я чувствую себя противным надоедой, хотя всего лишь хочу поговорить с сыном. К телефону тебя не подзывают, остается только писать… или сдаться, подвести черту, но я не готов. У меня есть адрес студии, надеюсь, они знают, как с тобой связаться, и передадут мои сообщения.
Нам необходимо увидеться, Томас, и как можно скорее! Умоляю, ответь! У меня серьезная проблема с сердцем, нужна операция, и все-таки я буду ее откладывать, пока мы не встретимся. За последние годы мое здоровье серьезно ухудшилось, профессор предупредил, что риск очень велик. Я готов рисковать, но меня ужасает мысль о том, что мы больше не увидимся, не поговорим, не объяснимся. Пока не получу от тебя известий, под нож не лягу. К чему цепляться за жизнь, если вокруг пустыня?
Заклинаю, Томас, позвони, мне нужен всего-то час или два. Я дома, жду, телефон не изменился. Обнимаю.
Мне не следовало читать это письмо, проблемы отца меня не интересовали – как и его история. Наши желания не могли совпасть. Я не хотел вспоминать прошлое, заново сближаться с Гордоном, прощать давние обиды, забывать о разногласиях. Мы не заключим друг друга в объятия, не прослезимся, растроганно бормоча: «Ну вот, одной проблемой меньше…» Отец наверняка хочет поделиться со мной страхами и печалями, прежде чем доверить жизнь хирургу. Он стремится склеить разбитое, привести в порядок мозги, очистить совесть. Слишком поздно. Я потерял отца очень давно, не нуждался во встрече с призраком и плевать хотел на его болезнь, операцию и душевные муки. Если этот человек испытывает угрызения совести, значит он жив. Мне безразлична судьба Гордона Ларча. Ни секунды не колеблясь, я вложил листок в конверт и начал методично рвать его, а потом выбросил клочки-конфетти в мусорное ведро.
На студию пришло два письма. Хелен принесла их домой, оставила на столике у входной двери, и я порвал их, не читая. Она ни о чем не стала спрашивать.
Мы праздновали сорокалетие Хелен целых два дня. Утром я разбудил ее и преподнес букет из сорока белых пионов – она обожала эти цветы – и витой золотой браслет, инкрустированный жемчугом. Сделан он был в двадцатых годах, что добавляло ему очарования.
За две недели до юбилея мы проходили мимо витрины антикварного магазина в Ноттинг-Хилл, Хелен увидела браслет и воскликнула: «Боже, какая красота!»
Антиквар поклялся, что изящная вещица принадлежала Айседоре Дункан, чем объяснялась ее астрономическая цена. Торговец, видимо, догадался, что имя ничего мне не говорит, достал посвященную актрисе книгу и открыл на странице с фотографией. Дункан сидела за столиком на террасе монпарнасского кафе, и у нее на руке был тот самый браслет. Книгу я тоже купил.
Я опасался, что украшение окажется велико Хелен, но оно изумительно «обняло» ее тонкое запястье. Книга тоже пришлась кстати: даже не знаю, какой из двух подарков больше ее порадовал.
– Как ты узнал, что я обожаю Айседору?
– Повезло…
Хелен долго листала страницы, не заметила снимок с браслетом, и я собрался привлечь ее внимание, но тут она произнесла очень серьезным тоном:
– Я оказалась на середине жизненного пути, не заметив, как прошла первая половина, но ты – лучшее, что со мной случилось, Том. Кажется, я очень тебя люблю. Может, пойдем дальше вместе?
Хелен решила, что нам выпал уникальный шанс, но хотела убедиться, что держит удар, как прежде, что годы не отняли у нее ни капли жизненной силы и новое десятилетие обещает быть более чем удачным.
Я почти уверен, что именно в ту ночь мы зачали Салли: Хелен уронила сумку на асфальт, и коробочка с противозачаточными таблетками потерялась. Именно такие случайности делают жизнь человека увлекательной. В субботу мы завтракали около полудня. Хелен посмотрела на меня с насмешливым прищуром, что означало – она выбирает лучший угол атаки.
– Мы никогда об этом не говорили, но я хочу знать, как ты относишься к детям?
– До недавних пор я вел жизнь, непригодную для создания семьи, но теперь все изменилось, так что… Почему бы и нет? Остается найти будущую мать моего сына. Или дочери.
Хелен присвистнула:
– Перестаю пить таблетки!
Салли была зачата той ночью, или вечером, или в следующую ночь, или через следующую. Не все ли равно?
Мы не знали, кого ждем, девочку или мальчика, но ребенок уже жил и занимал все наши мысли. Мы без конца о нем говорили, понимали, что его рождение станет важнейшим событием, мечтали, чтобы у этой главы был хороший конец. Я вел себя как все отцы: начал с обустройства гнездышка для новорожденного. Места в доме было мало, и Хелен решила пожертвовать гардеробной на третьем этаже – во всяком случае, половиной этого помещения (чего не сделала ради меня!). Ей было ужасно жалко расставаться с вещами, которые она больше не носила, но хранила на тот случай, если мода сделает фантастический вираж и «старье» придется как нельзя кстати. Хелен заявила, что выбрасывать ничего не станет, и я купил дюжину коробок, потом еще столько же. Мы перевезли их к одной подруге Сьюзан и составили в подвале ее дома.
Я начал работы на третьем этаже – пилил, строгал, красил, а обои мы решили выбрать, когда УЗИ определит пол ребенка. Хелен считала самыми веселыми оттенки желтого и была уверена, что ее дочери очень понравится этот цвет. В семиметровой детской не было окна, только фрамуга. «Зато она сможет смотреть на звезды!» – утешила меня Хелен.
У меня была возможность поразмыслить над теориями Хелен, и я принял решение: раз меняются наши жизни, должен меняться и я. Нужно раскатать пушистый ковер эволюции, иначе говоря – стать современным и ответственным мужчиной. Простейший способ воплотить в жизнь задуманное – брак – был для нас непростым шагом, но я решил сделать Хелен предложение. Не стану скрывать, что предполагал вероятность неблагоприятного ответа, но попробовать стоило. В отношениях с Хелен банальность исключалась как таковая, и малейшая превратность судьбы приобретала историческое значение. Она часто вспоминала свой мучительный первый брак – прискорбную ошибку молодости – и облегчение от развода.
Я вернулся из утомительного археологического похода по графству Уилтшир, Стоунхенджу и Эйвбери[66], куда водил пятнадцать трудных подростков. Прогулка им не понравилась, они все время ворчали и жаловались на дождь. Наверное, думали, что я отведу их в Парк Юрского периода. «Да на стройке рядом с нашим колледжем точно такие же груды камней!» – возмущались юнцы. Нога у меня по-прежнему гнулась плохо, но я двигался в два раза шустрее моих подопечных, досадуя в душе, что не сумел внушить им страсть к неолитическим святыням.
На четвертый вечер, в пристанище рядом с кромлехом в Эйвбери, я познакомился с профессором Грэмом Махони, который руководил находившимися поблизости раскопками. Он изложил мне революционную теорию о вымирании динозавров – только она и смогла заинтересовать моих болванов. Махони ниспровергал все авторитеты и утверждал, что исчезновение доисторических гигантов спровоцировало не падение гигантского метеорита, не смертоубийственный вирус и не изменение климата, а исступленный сексуальный аппетит ящеров. Они дни напролет бились за обладание самками, об этом свидетельствуют раздробленные, переломанные кости. Над ними поработало не время, а любовные битвы. Махони нашел тысячу доказательств своей теории, однако научное сообщество отказывалось принимать их всерьез. Я понял и запомнил далеко не все детали рассказа профессора, но одна фраза отпечаталась в мозгу: «Мое открытие находится в строгом соответствии с теорией эволюции, а мои оппоненты все еще ищут следы своего псевдометеорита!»
Мне не терпелось вернуться к Хелен и поделиться этой теорией, которая, на мой взгляд, подтверждала ее идеи. Я был не бог весть каким популяризатором науки и на обратном пути репетировал свой рассказ о динозаврах, исчезнувших с поверхности земли из-за похотливой полигамии самцов. Моногамность могла сделать их хозяевами мира, а человеческая раса просто бы не появилась.