– Алекс рассказал, куда собирается?
– Май в Дели всегда жаркий, а этот выдался просто непереносимым. Я отправился с дочерью и внуками в горы, а когда приехал назад, его уже не было. Вещи остались, поэтому я и решил, что он вернется.
– А перед вашим расставанием он не выглядел встревоженным? Не чувствовал угрозы?
– Алекс – самый спокойный парень из всех, кого я знаю. Он читал духовные книги. Очень любил обсуждать их содержание, интересовался сикхской верой и вообще всеми религиями. Мой сосед – джайн[93], Алекс задал каждому из нас тысячи вопросов, сопровождал нас в храмы, но склонялся к индуизму и поиску мудрости. Найти свой путь нелегко, и он пытался понять, как приблизиться к внутренней истине и достичь отрешения, расспрашивая священников.
Я поблагодарил Абхинава за радушный прием, обулся и покинул его дом.
На улице мне в голову неожиданно пришла глупейшая мысль, и я снова постучал в дверь.
– Господин Сингх, вы по-прежнему сдаете квартиру на третьем этаже?
– Сейчас нелегко найти желающих.
– Если я вам подхожу, считайте меня новым жильцом.
Мое предложение его явно удивило, он покачал головой, и я было подумал, что получил отказ, забыв, что в Индии это означает «да». Плату Абхинав назначил такую же, как Алексу, – пятьдесят долларов. Не за неделю – за месяц! Деньги были настолько смешные, что я заплатил вперед за десять месяцев.
В тот же вечер я поселился в своем новом жилище. Ключ от этажа Абхинав мне не дал, сказав, что нужно починить замок, а входную дверь он никогда не закрывает. Беспокоиться не о чем.
Ни мой хозяин, ни предыдущий жилец не утруждали себя уборкой: густой слой пыли покрывал старомодную мебель, по углам висела паутина. Передние окна выходили на узенькую террасу с видом на улицу, застроенную магазинчиками. С тыльной стороны открывался панорамный вид на трущобы Трилокпури. Четыре белые коровы, козы и собаки мирно паслись на поле отбросов.
Как рассказал Абхинав Сингх, современные удобства в его доме появились сорок лет назад, когда он провел воду на третий, детский этаж, а вот туалетом придется пользоваться на первом этаже. Кхата – традиционная индийская веревочная кровать под кисейным накомарником – жесткостью напомнила мне времена Лимпстона. Хозяин поинтересовался, не мерзну ли я, и обрадовался, услышав отрицательный ответ, после чего показал древний электрообогреватель: «Если вдруг замерзнете, попробуйте включить, авось заработает!»
Абхинав призвал меня к бдительности: холодает неожиданно, так что служащие мэрии каждое утро подбирают на улицах десятки замерзших насмерть бездомных бедолаг.
Сингх сказал, что у него в телевизоре больше ста каналов, и пригласил меня присоединиться, но я поблагодарил и отказался. Он сообщил, что уходит в храм в шесть утра, так что, если я захочу завтракать вместе с ним, придется вставать очень рано.
– За яйца будете платить отдельно… – добавил он и спросил, явно испытывая неловкость: – Алекс ваш друг?
– Я бы так не сказал.
– Но вы хотя бы не враги?
– Я с ним не знаком. Семья тревожится за Алекса, они давно не имели от него известий.
– Понимаю…
– Если вспомните хоть одну деталь, которая могла бы объяснить его исчезновение, расскажите, очень вас прошу.
Старик ушел к себе, и я услышал, как включился телевизор. Шли то ли новости, то ли какой-то музыкальный фильм.
Я растянулся на спартанском ложе, удовлетворенно вздохнул и похвалил себя за то, что поселился в этом доме, пойдя по стопам Алекса.
На следующее утро я вскочил, едва заслышав звуки, доносившиеся с первого этажа. Абхинав Сингх подумал, что я проголодался, но дело было не в еде. Я попросил свести меня со священниками, которых посещал Алекс. Сначала Сингх наотрез отказался, потом согласился – «но только после чая». Пришлось выпить чашку. Мы отправились в храм, находившийся в километре от дома. Обогнули трущобы Трилокпури, где пыльная улица была завалена мусором, а голодные коровы и свиньи рылись в отбросах. Абхинав шагал стремительно, не обращая внимания на бездомных. Од ни грелись у жаровен, другие мылись в пластиковых тазах, а некоторые, нимало не смущаясь, справляли нужду. В храм мой провожатый не вошел – сказал, что сикху там не место. Он сделал крюк ради меня и теперь должен был спешить, чтобы присоединиться к своим.
Храм был посвящен Ганеше, богу с головой слона с одним бивнем[94]; его многоцветная статуя стояла у стены, рядом находился алтарь. Вокруг горели масляные лампы и свечи, в изножье лежали приношения. Люди ходили туда-сюда, разговаривали тихими голосами, человек двадцать мужчин молились. В правой части храма один служитель культа звенел колокольчиками, другой с силой ударял в гонг через равные промежутки времени – наверное, хотел разбудить прихожан или привлекал внимание божества. Я присел на корточки в углу. Человек в белых одеждах и желтом тюрбане выразительно читал молитву, время от времени поливая Ганешу водой, кланялся и бросал в огонь рисовые зерна. Стоявший рядом худющий старик лил на статую молоко, украшал желтыми цветами, складывал к ее ногам кусочки кокосового ореха и апельсиновые сласти.
Я дождался окончания первой молитвы, подошел к священнику, поздоровался, сложив ладони, и представился. Он пробормотал несколько слов по-английски, я ответил на хинди, объяснил, что ищу пропавшего человека, и показал фотографию Алекса. Он его узнал:
– Достойный молодой человек. Искал свой путь, спрашивал о смысле жизни. Я воистину наслаждался нашими беседами.
– На каком языке вы общались?
– На хинди, но он говорит на нашем языке хуже вас.
– На хинди? Алекс? Вы уверены?
– У него бедный словарный запас и грамматика страдает, но наши беседы были очень увлекательными.
– Он что-нибудь говорил о том, чем намерен заняться?
– Во время последней встречи мы беседовали о путях, ведущих к мудрости.
Четырнадцатого января, ближе к вечеру, я направился к Центральному вокзалу, решив наконец заглянуть к Виджею Банерджи и поделиться с ним соображениями по делу. У дверей здания я почему-то поднял глаза к небу и испытал немыслимое изумление. Мне показалось, что я увидел одного из стервятников, которые вечно парят в стоячем тумане Дели. На самом деле начинался ежегодный праздник солнцестояния. Десятки воздушных змеев взмывали в воздух, нетерпеливо пританцовывали, рвались на волю. Потом, как по волшебству, со всех сторон появились сотни новых змеев, которыми управляли молодые и взрослые горожане. Все радостно смеялись, служащие выбегали из зданий и присоединялись к общему веселью. Торговцы выставляли на тротуары коробки с воздушными змеями, к ним тут же выстраивались очереди, из громкоговорителей гремела музыка, заполняя окружающее пространство.
Один из продавцов предложил мне разноцветный ромб, я знаком отказался, мгновенно забыл о своих планах и влился в толпу. Она понесла меня по улицам, и я очутился в толчее Чаври-Базара[95], старейшего в Дели рынка. На открытом воздухе в больших котлах варили рис с чечевицей, трехполосный проспект Чандни-Чоук – знаменитая улица-базар – был забит машинами и скутерами, истерическое гудение и кряканье клаксонов сливалось с музыкой. Толпа, собравшаяся на тротуаре, смотрела на зеленое здание, над которым разыгрывались битвы воздушных змеев. Запущенный с крыши синий красавец с тряпичными лентами храбро сражался с соперниками, они кружились вокруг него, сталкивались, терлись друг о друга. Синий побеждал – он перерезал нить противника, тот медленно улетал вверх, и облака поглощали его. Зрители бурно аплодировали. На меня накатила волна давно забытых эмоций.
– Потрясающе! – сказал я знатоку, комментировавшему битву. – У меня была кормилица… она…
– Синего змея построила женщина, – ответил он. – Она знает секрет, как сделать веревку острее ножа. Так говорят, сам я никогда ее не видел.
Из глубин памяти всплыло имя, забытое десятки лет назад.
– Дханья!
Синий змей одержал очередную победу, какой-то здоровяк запустил красивейшего зелено-желтого змея, привязанного к катушке.
– Как подняться на эту крышу? – спросил я у торговца.
Он кивнул на здание напротив:
– Оттуда…
Я с трудом пробрался через толпу, вошел в дом с облупившимся фасадом и начал взбираться по лестнице, перешагивая через несколько ступенек сразу. На площадке оказалось две двери. Я постучал в одну из них, мне открыл мужчина и объяснил, что попасть на террасу можно только через дом по соседству. Я кинулся вниз и рванул к подъезду, расталкивая зевак. На четвертом этаже снова две закрытые двери, я опять стучу и кричу, но никто не открывает… На террасу я вышел только с пятой попытки, совершенно без сил, и увидел человек двадцать индийцев, игравших со змеями, но женщины среди них не оказалось, а синий змей исчез. Никто не знал и не видел Дханью. Я настаивал, но мне не хватало слов, мы не понимали друг друга, и какой-то мужчина, решив, что я хочу сразиться, протянул мне веревку своего змея.
Я медленно спустился и снова окунулся в радостную атмосферу праздника. Люди перекликались, возбужденно хохотали. Я не нашел Дханью и чувствовал горечь и обиду, словно кто-то украл ее у меня. Я знал, что не ошибся: на крыше была моя Дханья и она держала за леер синего змея.
Виджей Банерджи не донес до рта вилку с куском баклажанной оладьи. Он явно принимал меня за сумасшедшего. Я понял это по его кривоватой участливой улыбке, с какой обычно смотрят на душевнобольных. «Главное – не противоречить ему! И зачем только Ричардсон нанял этого клоуна? Не уверен, что мне продолжат платить, если мы схлестнемся…»
– Это неудачная мысль! – воскликнул он, отбросив вилку.
Часом раньше я явился к нему в офис, находившийся в одном из старых домов на Коннот-Плейс. Это воплощение циркулярного градостроительства создал жалкий последователь Ле Корбюзье, сегодня дом больше всего напоминал архитектурный нарост, но Виджей Банерджи очень гордился тем, что владеет тремя этажами в одном из самых высоких зданий столицы. Он был богат и жаждал это продемонстрировать, утверждал, что его агентство – крупнейшее в стране, имеет филиалы в десяти главных городах и представителей по всему миру, а штат составляет восемьсот человек. (Эта цифра варьировалась.)