Она не чувствовала холода. Она не чувствовала боли. Она просто не могла — для этих чувств в ней не осталось места. Она восходила на гору, но мыслями была не здесь. Или, точнее, не сейчас.
Нет, взгляд её сиреневых глаз был обращён на две с половиной тысячи лет в прошлое. Само это место было будто бы создано для раздумий, здесь пробуждались воспоминания о былых победах и неудачах, здесь нужно было решить, оставить ли их в прошлом или пронести с собою до вершины и дальше...
~
В этом и крылась разгадка. Пусть Шар и был неразрывно связан со своим создателем, сила его всё же была от него сокрыта. И единственный способ высвободить её — подарить другому. Так зародилось то, что мы теперь называем Магией Дружбы. Разумеется, мы были просто вне себя от радости.
Мы обменялись Шарами. Клевер подарил мне свой, я подарила свой Глуми, а Глуми свой — Клеверу. И тогда мы увидели их истинный свет. Он просто завораживал. И всё же оставался последний вопрос: что будет, если высвободить эту магию? Никто из нас не знал ответа. Ничто из того, что мы нашли и узнали за время, проведённое в разбросанных на Пути Испытаний руинах и вратах, и даже у самого Алтаря, не давало ни малейшего намёка на то, какое воздействие Шар может оказать на пони. Был только один способ узнать наверняка… попробовать самим.
Клевер вызвался стать первым, заявив, что он всё равно уже стар, что племя его изгнало, и что если вдруг что-то пойдёт не так, то по нему из нас троих будут скучать меньше всего. Мы понимали, конечно, что была в его словах здоровая доля шутки — такова уж его природа. Он отошёл на безопасное расстояние, и даже шутливо помахал нам на прощание, конечно, мы помахали ему в ответ.
Если бы я только знала, что мы действительно прощаемся… что это последний раз, когда мы его видим… я...
Он… он проглотил камень, и мы увидели, как началось его преображение. А потом… магия острова Эквус… та самая могущественная магия, на которую с благоговением взирают все существа на свете… разорвала его на части. Нашего брата, Клевера, не стало у нас на глазах.
Возможно, было бы гораздо лучше, если бы на этом всё и закончилось. Однако у судьбы было другое мнение на этот счёт. Возвышение Клевера уже началось. Тело его было уничтожено, но его дух, питаемый магией шара, продолжал жить. Он корчился в агонии, ещё только наполовину сформировавшееся, но уже неспособное умереть существо. Ослеплённый муками, он стянул к себе другие блуждающие сущности. То, что получилось в результате, было химерой… сплавом всего, что оказалось поблизости. Оно предстало перед нами, паря над землёй, ехидно скалясь в его излюбленной манере...
Сперва мы несказанно обрадовались тому, что брат наш выжил. Однако вскоре поняли, что существо, назвавшее себя «Драконэквус», — уже не он. И пусть в нём иногда проступали черты его прежней личности, это был уже не Клевер. В тот день наш брат погиб, а на его месте родился монстр.
Не пойми превратно. Мы получили то, чего желали. В тот день вражде племён настал конец, её сменило Царствие Дискорда. Возможно, какая-то частичка, оставшаяся от Клевера, по-прежнему желала становления гармонии и направляла действия чудовища… но я боюсь, что ответа мы уже никогда не узнаем. Так или иначе, под его гнётом племена больше не могли тратить силы на вражду. Вместо этого они сплотились, чтобы просто выжить.
Глуми и я… мы понимали, что обязаны всё исправить. Нам удалось выяснить, что причиной трагедии стал сам остров, поэтому мы бежали на Подпругу, где и совершили Возвышение. И всё равно, в сравнении с ним, мы были точно новорожденные. Будучи урождёнными земной пони и пегасом, мы понятия не имели, как обращаться с новообретённой единорожьей магией. Мы учились, но он всегда был на шаг впереди. Мы сражались, мы терпели поражения, снова и снова, пока, пять сотен лет спустя, в поисках знаний не обнаружили Элементы, и лишь тогда смогли одержать над ним верх.
Война с Дискордом обратила цивилизацию пони во прах, но надежда на возрождение ещё была. Направив течение событий в нужное русло, мы с Луной отступили, чтобы залечить раны и решить, что делать дальше. Однако с ужасом узнали, что считанные годы спустя после того, как был установлен мир, старая вражда между племенами снова стала вспыхивать то там, то тут. Тогда мы и пришли к неутешительному выводу, что мирное сосуществование просто невозможно без постоянного надзора со стороны могущественного правителя. И мы, как существа бессмертные, как существа, воплощающие в себе природу всех трёх племён, были, увы, единственными подходящими на эту роль.
И снова мы явились им, теперь уже как принцессы… И первым делом постановили, что наш народ должен начать новую жизнь в новых землях. И ни на мгновение мы не переставали лелеять надежду, что однажды в нашем наставничестве не станет нужды...
~
Неутихающая боль в плече постепенно уступала пальму первенства ноющей боли в икрах — явному признаку накопившейся от долгого подъёма усталости. Похоже, ты прогадал с выбором темпа, и теперь оказался в том же положении, что и Селестия в заснеженной пустоши… если сейчас остановиться — ты ещё нескоро сможешь продолжить путь.
К счастью, вложив последние силы в ещё буквально несколько шагов, ты с удивлением обнаружил, что уже на вершине. Ты повернулся и помог своей аликорнице проделать остаток пути, а потом вы оба повалились на мягкий горный снег. Выдохшиеся, измученные болью, и всё же довольные победой.
Селестия прильнула к тебе, тяжело дыша, и ты тут же запустил пальцы в её гриву.
— Кажется… кажется, я осознала, как сильно заблуждалась, — сказала она, переводя дыхание. — Испытания Эквуса… они не для того, чтобы доказать, что ты достоин. Они для того, чтобы подготовить тебя к Возвышению. Преодоление тягот дарует прозрение и укрепляет узы дружбы между теми, кто не сдался и прошёл до конца… этому нельзя научиться с чужих слов или со страниц книги. Это нужно пережить, и именно поэтому просто так отдать Шар Твайлайт — было ужасной ошибкой с моей стороны. Она не побывала здесь, не постигла всей глубины дружбы, связывающей её с подругами... она не обрела прозрения, необходимого, чтобы управлять своими новыми силами. Отсюда и всё её безрассудство.
Ваши взгляды встретились, её дыхание окутывало тебя облачками пара.
— Но самый главный урок заключается в том, что нужно сделать, чтобы освободить силу Шара… самый важный из всех, тот, который дался мне великой ценой, — ношу эту не стоит нести в одиночку. А ведь именно это она сейчас и делает. С Луной её никогда не будут связывать такие же крепкие узы, какие связывают меня. С тобой её никогда не будут связывать такие же крепкие узы, какие связывают меня. Вечность отнимет у неё друзей и навсегда оставит такой же одинокой, как теперь. Сделанного не воротить, но ошибки можно исправить, их можно предотвратить. И я не стану безучастно взирать на эту трагедию. Больше не стану. Никогда.
Она прижалась мордочкой к твоей груди.
— Спасибо тебе за это, Анон. Я не уверена, что смогу однажды выразить, как много для меня это значит.
Вы обменялись взглядами и улыбками. Селестия направилась к руне выхода, но ты остановил её мановением руки.
— Нет, постой.
— Анон?
— Я задолжал тебе ответ, помнишь, я обещал? Я хочу, чтобы ты кое-что увидела.
Жестом ты пригласил её присесть рядом с тобою спиною к скале. Перед вами расстилался необъятный пейзаж с извилистыми речушками и колышущимися кронами деревьев, всё ещё поблескивающими в угасающем сиянии луны.
— Помнишь, ты спросила, почему вдруг чувствуешь себя такой свободной, а я сказал, что отвечу здесь? Ну так вот.
Больше ты не сказал ни слова, а когда она повернулась, явно намереваясь что-то спросить, ты указал ей на горизонт. Совсем неуловимо тот окрасился рассветным сиянием, и вскоре вы стали свидетелями восхода такого прекрасного, какой только и можно наблюдать с вершины, покорившейся немногим.
— Я так давно уже не любовалась восходом солнца, — прошептала она. — Он просто восхитителен. Я… Анон, кажется, теперь я понимаю тебя ещё лучше. Это поэтому ты на земле занимался горным туризмом?
— Отчасти, да. Но, как я уже говорил, восторг от покорения вершины, от того, что смог преодолеть себя… на него подсаживаешься. Это как раз то, что ты чувствуешь сейчас, и то, что чувствовала тогда, когда рассказывала мне о своей свободе.
Она повернулась к тебе.
— А вот теперь я не очень поняла.
— Где бы я ни был, пусть в самой глубине сознания, но оставались у меня мысли о том, что в понедельник на работу, что у меня есть обязательства, ответственность и что этого никак не изменить. Мы все так или иначе чем-то связаны. Долгом, присягой, пристрастием...
Ты притянул к себе свою прекрасную пони и запустил пальцы в её гриву.
— Но когда я на горном склоне или на вершине — я там. Я не на работе в понедельник. Я не думаю о том, что нужно оплатить счета. Я не вспоминаю, что когда-то сморозил какую-то херню или об упущенных возможностях, о том, что могло бы быть. Я там и только там. Я вынужден жить настоящим.
Двумя пальцами ты ласкал краешек её ушка.
— Это приятный побочный эффект от того, что взору твоему открылась немыслимая красота. Когда она тебя завораживает, ты просто не можешь больше думать ни о чём другом. И что самое забавное, любовь обладает точно таким же побочным эффектом. Когда ты видишь её, становится просто невозможно оказаться мыслями где-то ещё. И именно поэтому так больно, когда она уходит.
Её ушки встали торчком.
— Я… кажется, поняла. Так значит, это чувство свободы росло во мне, потому что...
— Ага. Я такой весь из себя очаровашка.
Она рассмеялась, а вскоре и ты вслед за нею, вместе с нею, и со всем миром, и со всей ношей, что пронесли вы вместе.
— Пожалуй, с этим и не поспоришь, — хихикнула она.
А затем повернулась, и губы ваши встретились, и в сиянии нового дня вы слились в поцелуе.