Они еще говорили о трудностях мелких предпринимателей, перед восьмой – о животных, про завод, где, оказалось, оба работали. Волшебный пакет, казалось, переполнен бутылками, Олег считал рюмки до девятой. Хотя, наверное, их было больше. Потом вроде бы были улица и снег.
Очнулся Олег почему-то в своей «четверке», припаркованной у Безымянского рынка. Начиналось синее зимнее утро, и вокруг уже ходили люди. Он открыл окно, выпуская на улицу тяжелый перегар из салона, пытаясь собрать воспоминания о вчерашнем вечере. Полез в куртку за сигаретами, начал искать бензиновую зажигалку. Долларов во внутреннем кармане не было. Он быстро себя обыскал. Глаза сами собой зажмурились, как будто была еще одна попытка проснуться в лучшем мире, но утро было то же, и похмелье, и ужас потери.
Что сказать Вове, как объяснить жене за три дня до Нового года? Подарки даже не успел купить. Олег завел машину и нажал на прикуриватель. Ничего не отложил, ничего не заработал, все потерял. Рука потянулась пристегнуть ремень.
Между сиденьями в нелепой красной авоське лежал слиток платины.
Непойманный, неопознанный
Снег на участке местами сошел, обнажив черную маслянистую землю, только сугробы вдоль забора, собранные Вовой, словно держали оборону, медленно подтаивая и оседая. С крыши тоже было убрано, что не мешало каплям выбивать вокруг дома глухой изнуряющий ритм. Печь была не нужна, но Вова по привычке поддерживал в ней огонь.
Ближе к шести приехал Олег, занес в гараж коробку с остатками фейерверков. Прошел в дом и без слов положил на стол слиток платины. На все вопросы об обмене отвечал без интереса – сухо и кратко. Поделили деньги, и он сразу уехал. Стыдно было признаться, но Вова ждал подарка или выпивки, все-таки 31 декабря, а он здесь один.
Платина лежала между половинкой батона и палкой сырокопченой колбасы. Оценив вес, Вова убрал ее в ящик, служивший хлебницей. Праздника все же хотелось, Вова достал припрятанную бутылку водки, выпил, но стало еще тоскливей. Рядом с дровами, нарубленными до тончайших щепок, лежали дневники, Вова взял верхний, по совету Олега.
«Старичок, Степан Андреевич, с пятнистой дворняжкой, тот, что упорно называет меня Александром Константиновичем, опять сегодня прицепился. Был пьяненький и по третьему кругу рассказал мне свою жизнь. История с каждым пересказом становится яснее, но вот начало так и окутано тайной, а это, наверное, самое важное. Чем этот Седой так ему насолил, Степан Андреевич не говорит, понятно, что сломал ему карьеру, но как, неизвестно.
В 1941 году Седой под чужой фамилией сбежал на фронт, в сорок втором Степана Андреевича самого перевели в войска, и он начал искать своего недруга. Отследил до Харькова, потом потерял. Нашел в сорок четвертом в медчасти в Крыму, но добраться до него не смог из-за ранения. Клялся, что видел его в толпе, в освобожденной Праге, мельком из грузовика, и всерьез жалеет, что не выпрыгнул тогда из кузова.
После войны Степан Андреевич не успокоился и продолжил поиски. Я ему говорю: это ж сколько народу погибло, почему вы думали, что ваш Седой жив? Ничего внятного не отвечает, говорит, видел же он его в конце войны, а даже если это не он, так Седой просто так умереть не мог. Вот такая сага.
Степан Андреевич вышел в отставку, вернулся в Куйбышев, на завод по политчасти, а месть свою не забыл. Уже в пятидесятые взял он отпуск и поехал в деревню – Седого в Сибири искать. Всюду представлялся фронтовым товарищем, мол, ему Седой жизнь спас, а он ищет, чтобы отблагодарить. Нашел село, ему там отвечают: да, вернулся Седой с войны, но сразу ушел. Одни говорят – охотничать подался в тайгу, другие – что в военной академии в Москве преподает. Степан Андреевич все версии в отпусках проверял.
Еще в шестидесятые много писем приходило, он везде оставлял свой адрес, а люди фронтовикам помочь были рады. На двух могилах побывал, одна в Калининграде, другая под Киевом, но обе не те. А откуда он знает, что там не его Седой лежит, – и объяснить снова не может. Я его спрашиваю: а если б нашли, что бы вы с ним сделали? Отвечает: вначале бы убил, а потом уже и не знаю. А в глазах слезы стоят, будто и правда он всю жизнь фронтового товарища искал».
Историю Вова не оценил, но вынес из нее, что успешно скрываться можно хоть всю жизнь. То же самое подсказывала ему и выпитая водка. Пересчитав деньги, он надел ватник, закрыл дачу и начал подъем по восьмой просеке.
На выезде стоял все тот же гаишник, но на пешеходов его взгляд натренирован не был, и Вова незамеченным прошел дальше. Улица после тихого берега сбивала с толку, отвлекая сотнями деталей: далеким блеском гирлянд в окнах, смехом пьяных, фонтанами брызг из-под колес. Одновременно стараясь не промокнуть и не пропустить момент, Вова топтался у обочины и во время броска через дорогу провалился в лужу обеими ногами.
Правый ботинок остался почти сухим, а левый предательски наполнился ледяной водой, промочив носок и хлюпая при каждом шаге. Пришлось пройти мимо киоска и сесть на остановке. Сняв мокрый ботинок, Вова почувствовал пальцами ног зиму. Носок лучше выжать, чем возвращаться по холоду в мокром.
И замер с ним в руках, глядя на Никиту, вышедшего из баклажановой «шестерки». Тот прошел прямо в киоск и пропал из виду. Влажная ткань никак не хотела налезать на онемевшую ступню, а в одном ботинке любое действие – от побега до смерти – выглядело нелепо. Дверь киоска открылась, Никита появился из-за ларька, взял картонный ящик с бутылками и направился к машине.
«Теперь лучше не двигаться», – решил Вова, ожидая, когда «шестерка» отъедет. Никита поставил ящик в багажник, замер, задумавшись, и снова вернулся к киоску. «Если быстро впечатать его головой в решетку или стекло…» – рассуждал полубосой Вова, но Никита с мандаринами уже садился в машину.
Просидев еще с минуту согнувшись, Вова вышел из оцепенения. Рука опять начала трястись, никак не справляясь с концами мокрых шнурков. «Это от холода», – успокаивал себя Вова, кое-как завязал ботинок и подошел к киоску. Была ли странная встреча удачей или неудачей, можно было решить потом. С дороги остановка выглядела как провал в пространстве, и то, что Никита его не заметил в такой темноте, не казалось случайностью.
Пьяненькая продавщица обернулась за водкой, и в слабом отражении витрины Вова увидел похудевшее бородатое лицо, с запавшими глазами.
– Да, я сам бы себя не узнал, – вслух сказал он.
– Точно, – легко согласилась продавщица и тут же попыталась обмануть со сдачей.
Близкий контакт
Захват шуриковской палатки прошел буднично. Площадь Кирова опустела и замерла, когда с разных концов к лотку собиралась банда Начальника. Продавцы Шурика, видимо, были к такому готовы и вели себя скромно. Денег при них было по минимуму, они оправдывались тем, что все при себе носил Шурик. Левый им великодушно поверил.
– С Шурика теперь не спросишь. Правильно я говорю, пацаны? – Бандиты, стоявшие плотным полукругом, покивали и одобрительно похмыкали. – Придется вам, ребятки, за него расплачиваться.
Левый подождал, пока волнение шуриковских барыг дойдет до нужной точки, и кивнул Комару.
– Давайте машину вашу, – протянул Комар руку за ключами.
Трофейный автомобиль оказался баклажановой «шестеркой», заляпанной еще осенней грязью. Лобовое стекло покрылось тонкими трещинами, крылья проржавели, салон не обновлялся с покупки.
– Бери себе, Пионер, – разочаровался Комар после быстрого осмотра.
– Можно я магнитолу заберу? – проскулил один из барыг. – Я только на днях ее с рук взял, на свои деньги.
– Ага, че еще? Может, колеса еще прихватишь?
– Подписывай доверенность и вали, – отобрал документы Никита в надежде на конфликт. Но ничего не случилось, и поверженные шуриковцы растаяли.
Пошли одинаковые дни дежурства на площади. Кроме Никиты, остальные бандиты дежурили через день, и ему казалось, что он вернулся на месяц назад, только теперь чаще сидел в машине, чем на улице. К этому тоже приходилось привыкать, при Ките он мерил площадь шагами, ни разу не досчитав до конца, часто ходил за чаем и в ларек за шоколадками, но теперь статус не позволял и надо было быть спокойнее.
В возможность мести афганцев никто не верил – и Шурик, и его лоток были слишком мелким поводом для стрельбы на людной площади, – но Никита чувствовал, что логики в этой войне искать не надо, поэтому старался замечать все вокруг. «Уазик»-«буханка» защитного цвета стоял напротив перехода, метрах в тридцати от «шестерки». Появлялся он утром, а уезжал сразу после сбора палатки. В задних дверях имелись два окошечка, но с такого расстояния было не видно, смотрит ли кто из них. Комар, как обычно, посмеялся над мнительностью Никиты, а с остальными он решил своими подозрениями не делиться. «Зачем им следить за площадью?» – думал Никита, пока не пришел к выводу, что возможный наблюдатель запоминает все лица и номера машин бандитов Начальника.
На третий день он дождался, когда из «уазика» вышел водитель. Никита проследил направление и, быстро покинув «шестерку», последовал за ним. С невысоким блондином, стриженным под полубокс, он столкнулся около лотка с чаем, и, когда тот протянул руку за стаканчиком, под кожаной курткой обозначилась нагрудная кобура.
Ближайший телефон-автомат оказался разломан, будто по нему лупили палками, и позвонить Начальнику Никита не смог. Нервничая, он вернулся к машине и достал из багажника спрятанный в инструментах китовский ТТ.
– Ты чего там рылся? – спросил Комар. – Че чай-то не принес?
– Сегодня твоя очередь палатку в переход нести, – не сводя взгляда с «уазика», сказал Никита.
– Че-то никакого графика не припомню, – потянулся к прикуривателю Комар, но Никита, не разрешавший дымить в машине, отобрал сигарету.
– Вот говнюк мелкий, – без особой злобы сказал Комар и пошел помогать сворачивать палатку.