– Неправильно это как-то, – подумав, сказал Никита.
– А че? На зоне лучше сидеть? – снова легла рядом Вика.
– Все равно не понимаю, ты же здесь… – «Как в тюрьме», – хотел сказать Никита, но подобрал другое слово: – Не свободна.
– Здесь хорошо, безопасно, еще и деньги такие, что мне в жизни не заработать. Скоплю, а потом заживу как захочется. Ты вот свободен?
– Где вы клофелин-то брали? – не расслышал или не захотел отвечать Никита.
– Да в аптеке же, – тихо-тихо, дурачась, ответила Вика, приближаясь к его лицу.
Поцелуй был сладким от газировки и соленым от фисташек. Он обнял ее, а потом резко перевернул и оказался сверху. Она рассмеялась.
– Любви все возрасты покорны, но юным, девственным сердцам… – прорвался снизу Витин бас.
– Он что-нибудь еще знает?
– Когда пьяный, только это поет. Ты-то как убил, бандит?
– Да обычно, – потерял интерес к теме Никита.
– Говорят, твой Кит на Безымянском рынке фейерверками торгует.
– Шутишь?! – отпустил ее Никита.
– Бандит один за рулеткой рассказывал, – снова притянула его к себе Вика.
Хотя они старались не шуметь, спускаясь вниз, но Валя все равно их услышала. Она была в той же одежде, что и вчера, с помятым от похмелья лицом.
– Натанцевался, царевич? – глухо спросила она, отрываясь от стакана воды. – Чего крадетесь? Все равно ключи у меня.
Зал мерцал огоньками гирлянд, на столах грудились растерзанные раки, а на полу лежали бутылки из-под шампанского. Никита посмотрел на пустую коробку и удовлетворенно отметил, что подарок он выбрал верно. Думая, что он не видит, Вика и Валя обменялись короткими кивками. Никита правильно отнес это на свой счет, но ошибся в причине.
– Пойдем, выпущу тебя, Ромео, а ты, Куся, будь добра, убери салаты в холодильник.
С рассветом Никита въехал в город. В окно автомобиля он казался вымершим, но стоило остановиться во дворе, как пустой мир ожил. Капля сорвалась с ветки, точно за шиворот, пенсионер вышел выгуливать маленькую собаку, одинокий пьяный, петляя черной точкой, пошел домой, ворона заклевала мусор на канализационном люке, бутылка из-под шампанского с отстрелянным фейерверком, вставленным в горлышко, провалилась в подтаявший снег. Начинался 1995 год.
Дорогой друг
Всю дорогу Вова лежал на заднем сиденье «четверки» и, поругиваясь, сморкался.
– Вот объясни мне, Олег, – шмыгнув носом, сказал он. – Что пошло не так? Я стоял и стоял на этой долбаной площади, и в один день все как в яму провалилось. В меня стреляют, меня гоняют, лишают дома, денег, будущего. Скажи вот, что я сделал не так?
– Не знаю, – почти грубо отозвался Олег. – Ты мне деньги за январь за дачу не отдал.
– Ага, еще ты меня грабишь.
– Ты сам предложил.
– Да отдам, – в сотый раз высморкался Вова. – У тебя-то все в порядке…
– У меня?! – взорвался Олег. – С тех пор как ты в дверь вошел, у меня вообще все не в порядке. Бандиты кругом, твои знакомства сомнительные, баба эта жуткая меня запугивает, уголовники спаивают, сейчас опять едем непонятно к кому, и неизвестно, чем все кончится!
– Но деньги-то у тебя теперь есть, – рассмеялся Вова.
– Жена достала, откуда деньги, откуда? Двойная жизнь просто. Ты ей про чертежи какие-то наплел, а мне расхлебывать.
– Рассказал бы ей про фейерверки.
– Я рассказал, она еще больше переживает. Насмотрелась телевизора, ждет теперь, когда к нам рэкетиры с паяльником придут. Все, приехали. Объяснишь, кому мы платину отдаем? Опять бриллиант уголовного мира?
– Вроде того, – поднимаясь с заднего сиденья, кивнул Вова. – Я же тебе говорил, Сапожник – старый цеховик. Я ему золото с площади приносил.
Небольшой скверик скрывался за линией ларьков. Лавочки были сломаны еще в другие эпохи, что не мешало компаниям на них собираться. За голыми кустами мелькали темные силуэты и доносились нетрезвые голоса: низкое бормотание и взлет женского смеха или визга, оставлявшие в сомнениях, хорошо ли этим людям или плохо. Живя в высотке, Олег успел отвыкнуть от этих звуков, но пьяный гул, как птичий щебет или капель, не менялся со временем.
– Почему Сапожник? – обходя лужу, спросил Олег.
Вместо ответа Вова указал на старую вывеску «Ремонт обуви» и постучал в дверь.
– Добрый вечер, Иван Антонович, – как заклинание, произнес Вова, и внутри щелкнул засов.
– Проходи, Кит. – Крепкий мужик сразу повернулся к ним спиной и поспешил за высокий прилавок. – Не думал тебя больше увидеть. Бороду отрастил, как Емельян Пугачев.
– Мы по делу, Иван Антонович, по делу.
Внутри уютно пахло сапожным клеем, кожей и немного перегаром. На полках стояли сапоги, ботинки и туфли. Сам мастер явно любил выпить, и по этой причине возраст его оставался загадкой.
– Рассказывай, Кит, какие у тебя теперь до меня дела.
– Все те же, Иван Антонович. Хочу вам платину на переплавку отдать, с ювелиром договориться, под процент…
– Показывай, – чуть заметно взмахнул рукой Сапожник. Вова подошел к прилавку и положил слиток платины. Иван Антонович долго смотрел на нее, не решаясь притронуться, потом провел рукой по рту и прохрипел: – Откуда она у тебя?
– Купил, – видя неожиданную реакцию, осторожно ответил Вова.
– Погоди, – остановил его Сапожник, вышел из-за прилавка, запер дверь, потом ушел в подсобку и вернулся с фляжкой. – У вас один такой?
– Один.
– Не Цыганков вам продал?
– Мужик какой-то, я не знаю фамилии, – ответил Вова.
– Что же дать? Что ждать? – неразборчиво бормотал Сапожник. – Вам зачем ее плавить?
– На украшения, – встрял Олег.
– Не надо, не надо, – разволновался Иван Антонович. – Продайте мне, и никакой вам мороки с переплавкой. За сколько отдадите?
– Пятнадцать тысяч, – сказал Вова.
– У меня столько нет, – не отрывая взгляда от слитка, начал торговаться Сапожник. – Знаю, что вам надо. Я золотыми украшениями отдам. Два к одному по весу.
– Килограмм? – Вова переглянулся с Олегом и почти с сочувствием спросил: – Зачем она тебе так нужна?
– Память, – взял фляжку Иван Антонович и неуверенно понес ее ко рту.
– Ладно, когда обменяемся?
– Сейчас. – Сапожник скрылся в подсобке и вернулся уже в пальто. – Вы же на машине? Ну, поехали, здесь рядом.
В правой руке Иван Антонович держал фляжку, в левой – слиток платины, и то и другое влекло его попеременно.
– Вот здесь сверни, – указал он Олегу, не отрываясь от своих сокровищ.
«Четверка» въехала через низкую арку в неосвещенный двор, медленно преодолевая кашу из мокрого снега.
– Этот подъезд, – сказал Сапожник. – Сейчас за ключами зайду и спущусь.
– Платина, – напомнил Вова, с заднего сиденья.
Не в силах с ней расстаться, Иван Антонович помучился сомнениями и мотнул головой, приглашая идти вместе. Все трое начали нелегкий подъем по высоким ступеням узкой лестницы. Первым шел Сапожник. На третьем этаже он остановился с тяжелой одышкой. Никакой свет не проникал через слой грязи на вытянутых, словно бойницы, окнах, и одинокая лампочка с другого этажа непонятно какими путями освещала исписанные стены. Перед дверью Иван Антонович передал фляжку Вове и, выбрав из большой связки ключ, открыл замок.
– Проходите, мне еще весы надо отыскать.
Пол скрипел под ногами Ивана Антоновича, пока он не скрылся в конце коридора. Прихожая выглядела жалко. Фрагменты синей краски в рост человека и побелка в трещинах до высокого потолка. Лампочка без плафона. Доска с гвоздями вместо вешалки. Трюмо, мечтающее однажды рассыпаться и покинуть это место. Пустые бутылки в несколько шеренг на полу вдоль стены.
– Пропивает, что ли, все? – шепнул Олег Вове, и тот, пожав плечами, заглянул в раскрытые двери зала.
Там на длинном столе во мраке стояли бутылки и тарелки, пахло перегаром и затхлым табачным дымом. Уличный сквозняк играл с грязной белой занавеской, будто Вова помешал празднику призраков и они поспешили раствориться, оставляя за собой холодный ветер.
– Уходим, – меняя фляжку на аптечные весы, сказал Иван Антонович.
На улице Сапожник, не выбирая сухих мест, прошел по лужам, направляясь к холму в середине двора, где стоял вросший в землю бетонный козырек.
– Бомбоубежище, – пояснил он. – Ключи только у меня.
Стальная дверь открылась, недовольно прогудев петлями, Иван Антонович начал спуск по ступеням и быстро исчез в темноте. Снизу забренчали ключи, открылась еще одна дверь.
– Пещера Али-Бабы, – сказал Олег и, достав бензиновую зажигалку, осветил путь.
Судя по пронзительному звуку, внизу Иван Антонович вкручивал лампочку в патрон. Неяркая сороковаттка осветила подвал: трубы вдоль бетонных стен, источавших лютый холод, и старый столик с потрескавшейся эмалью.
– Ждите здесь, – сказал Сапожник, выпуская пар изо рта, и исчез за очередной дверью.
– Зачем ему эта платина так нужна? – шепотом спросил Олег.
Вова промолчал, не зная ответа.
В руках Ивана Антоновича, когда он вернулся, была фанерная коробка для посылок. Он спиной толкнул дверь, но Вова успел увидеть за ней широкую комнату со стеллажами.
– Даю по весу, как договаривались. Килограмм золота за ваши полкило платины. – Сапожник поставил коробку на стол и сделал изрядный глоток из фляжки. – Взвешивай сам, Кит, чтобы без обмана.
– Не жалко золота? – спросил Вова, выбирая стограммовую гирьку.
Иван Антонович проигнорировал вопрос, открывая коробку. Потом зачерпнул золото и, сжимая горстью в большом кулаке, выложил на стол. В кучке оказались кольца, цепочки, серьги, даже золотой зуб.
– Вот этого нам не надо, – убрал зуб Вова, начиная взвешивать, приседая у стола, чтобы разглядеть баланс весов.
В следующей горсти оказалась маленькая золотая пластинка, и Вова снял ее с чашки.
– Че-то легкая слишком.
Сапожник без споров бросил ее обратно в коробку.