цкой какой-то больницы, становилась физически невыносимой.
Кудрявая девушка и молодой человек, собиравшийся в киллеры, стояли, прижавшись друг к другу, точно испуганные дети. Старший из «кентов» вдруг начал молча креститься.
Одна фотография время от времени повторялась. Назавтра она так и провисит на экранах страны все двадцать четыре часа, да и позже появится еще не раз и не два. Алена смотрела на зрителей со смущенной и чуть виноватой улыбкой, обхватив пальцами подбородок. Очки она держала в свободной руке; без них вид у нее был такой трогательно-беззащитный, что сердце сжималось. Хотелось укрыть ее у себя на груди, согреть и утешить. «Поздно…»— отвечал глянцевый снимок. Алена смотрела как бы уже издалека, словно извиняясь за то, что ушла не простившись…
Вокзальная трансляция объявила о посадке на поезд, которым намеревался отбыть Алексей, но он продолжал сидеть.
Минут через двадцать пять фотографии и потрясенные лица Алениных коллег, пытавшихся что-то говорить о покойной, сменились репортажем с места события. Возле подъезда, где все произошло, стояли ошарашенные соседи по дому и сновали, проявляя запоздалую активность, милиционеры из ближайшего отделения. Появилась начальница МУРа Романова, знаменитый майор Карелин. Камера близко показала букетики цветов, уже положенные кем-то прямо на землю.
Оставалось только дивиться оперативности съемочной бригады. К сожалению, телевизионщики схватывали в основном эмоциональную сторону дела, холодным профессионализмом, который в данном случае предпочел бы Алексей, и не пахло. Соседи клялись в любви к несчастной покойнице, но ничего дельного, то есть способного пролить какой-то свет на убийство, не сказал ни один.
Положение отчасти исправил милицейский начальник, возникший на экране некоторое время спустя. Было совершенно очевидно, что весь народ снизу доверху жаждал крови и просто не понял бы (особенно тот, что наверху), не прояви органы правопорядка должной оперативности. И органы проявили.
— Свидетелям, — докладывал народу суровый полковник, — удалось заметить выходившего из подъезда человека в синих джинсах, кожаной куртке и серых кроссовках…
Алексей чуть не вздрогнул. Дело принимало интересненький оборот. Одежда в точности соответствовала его собственной на момент выхода от Лубенцова.
— Заканчивается посадка на поезд Москва — Петербург номер такой-то, — сказала трансляция.
Далее полковник стал перечислять приметы подозреваемого. Алексей с интересом узнал о себе, что он «среднего роста, худощавого телосложения, широкоплечий», на вид около сорока лет, что глаза у него серые, а волосы — «светлые, коротко подстриженные».
Нашлась и особая примета. Предполагаемый убийца ни при каких обстоятельствах не снимал перчаток.
И еще.
Гражданам, случайно обнаружившим подозреваемого, в категорической форме возбранялось предпринимать попытки самостоятельного задержания. Ибо подозреваемый «владеет приемами рукопашного боя» и в схватке опасен.
Исключительно опасен.
Алексею, естественно, показалось, что половина вокзала немедленно повернулась и пристально уставилась на него: это кто тут у нас среднего роста, худощавого телосложения, беленький и сероглазый?..
Так, наверное, чувствует себя человек, выпихнутый без штанов на людное место.
Конечно, это только казалось. Даже если бы знавшие его в лицо добросовестно выдали полное и подробное описание, получившийся словесный портрет подошел бы еще к половине мужского населения Москвы. Посмотрим, какой они сумеют изобразить фоторобот. Свою внешность Алексей когда-то сконструировал сам. Причем в расчете как раз на подобные обстоятельства.
Киллер не шевелился, храня внешнюю невозмутимость. Одежда, описанная полковником, в настоящий момент грела ему зад, упакованная в полиэтиленовый мешочек и убранная внутрь рюкзака. Кроссовки и джинсы на нем теперь были черные, на голове красовалась синенькая бейсболка, прикрывавшая ежик. Что же касается особой приметы, то еще третьего дня он попросил Витю Утюга наведаться в магазин и купить там спортивную куртку, конкретно описав, что именно ему требовалось. Утюг все выполнил в точности, и теперь на плечах у наемного убийцы висело нечто бесформенное из сине-зеленой ткани под романтическим названием «Альпийское очарование». Но главным в ней были рукава, достойные огородного пугала. Как ни вытягивай руки, пальцы все равно не показывались дальше костяшек, за которыми начиналась воспаленная краснота, повязки и прочее безобразие.
Полковник исчез с телеэкрана, и снова возникло беззащитное лицо Аленушки, окантованное траурной рамкой. Вот она-то, Леночка Ветлугина, единственная на всем вокзале, в упор смотрела прямо на Алексея. В этом у него никаких сомнений не было.
Ушедший поезд давно набрал ход и, наверное, уже катился мимо усыпанной огнями Останкинской башни. Наемный убийца утвердительно кивнул Аленушке, слез с насиженного рюкзака, водворил его на законное место и не торопясь направился обратно к метро.
А по дороге порвал и выкинул в урну так и не пригодившийся билет.
Часть IIPOSTEA
10 июня
Когда встревоженный охранник позвал собиравшегося уже спать Лубенцова и Евгений Николаевич, подойдя к монитору, увидел на нем хмурую физиономию своего недавнего гостя, первым его чувством был приступ ужаса.
Обитая в доме, Скунс вел себя скромней мыши, был неизменно корректен, не задавал никаких вопросов и вообще сидел большей частью в своей комнате, изредка отлучаясь на улицу — погулять по своим делам да еще побегать трусцой, что происходило, как правило, в безлюдные предутренние часы.
О его профессии не упоминалось ни словом. Тем не менее Евгений Николаевич все эти дни не мог отделаться от ощущения, будто он взялся гладить тигра, и тигр действительно довольно мурлыкал, но в домашнего Барсика не превращался, и Лубенцов подсознательно чувствовал у горла клыки. А посему, распрощавшись и закрыв за киллером дверь, испытал ни с чем не сравнимое облегчение.
Понятное любопытство подвигло Евгения Николаевича включить телевизор и посмотреть передачу, отснятую у него дома. Последовавшие события вогнали его в состояние, близкое к тому, которое познал несчастный Кол Шакутин, когда ему сунули в руки лопату и предложили копать.
Но чтобы сумасшедший Скунс после всего случившегося пришел обратно к нему…
Лубенцов слыл человеком неробким, и слыл не зря (иначе давно бы сожрали), однако земля определенно поплыла у него под ногами. На этом грешном свете Лубенцову было что терять. Правду, наверное, говорят, что землетрясение, помимо чисто физической опасности, убивает еще и морально. Когда уходит из-под ног надежнейшее из надежных — привычная твердь, человек просто не может этого перенести.
Скунс, впрочем, чаще всего и делал именно то, чего от нормального человека ни в коем разе не ждали. И, вероятно, благодаря этому был до сих пор еще жив.
— Пустите в дом, Евгений Николаевич? — глядя в глазок камеры, совершенно спокойно поинтересовался наемный убийца.
Хозяин проглотил застрявший в горле противный горький комок и послал охранника вниз с наказом препроводить.
Войдя в квартиру, Скунс сразу проследовал в «свою» комнату, где еще не успели даже переменить белье на постели, сгрузил на пол рюкзак и пригласил Лубенцова для конфиденциального разговора:
— Можно вас на минуточку?
Евгений Николаевич затворил за собой дверь, и киллер сказал ему.
— Я не убивал Ветлугину.
— У меня нет повода не верить вашему слову, — не раздумывая отвечал Лубенцов. Скунс такого повода действительно никому и никогда не давал. И бизнесмен искренне постарался, чтобы в его ответе не прозвучало даже тени насмешки.
Когда имеешь дело с подобными типами, начинаешь руководствоваться не разумом, а инстинктом, и ему очень не хотелось смотреть Скунсу в глаза. Однако бледные пепельные зрачки поймали его взгляд, и киллер сказал:
— Я позволил себе злоупотребить вашим гостеприимством, Евгений Николаевич, потому что крепко надеюсь определить душегуба и оторвать ему голову. Вы же понимаете, спускать такой наезд я никому не собираюсь. — Помолчал и добавил: — Я уверен, ни вы, ни ваши люди ни в коей мере не причастны к тому, что одежда убийцы нечаянным образом совпала с той, в которой я от вас выходил. Я также уверен, что и впредь тайна моего у вас пребывания ни вами, ни кем-либо из ваших людей обнародована не будет.
— Конечно, — просто сказал Лубенцов. Киллер наклонил голову:
— Большое спасибо.
Евгений Николаевич вышел.
В сером полярном тумане двигался айсберг, и за много миль веяло от него тяжелым морозом антарктических ледников. Вся деловая Москва знала, что оба магазина компьютерной фирмы «Василек» можно было оставлять на ночь незапертыми. Причина сидела, поджав босые ноги, в мягком кресле на квартире у Лубенцова и бесцветными невыразительными глазами смотрела на стену, обтянутую немецкими моющимися обоями.
Утюг лично клялся ему, что ребята в охране были надежнее «Альфы». Половина родные дроздовские, остальных сам подбирал по солиднейшим рекомендациям.
Алексей Утюгу верил, но тогда получалось, что телевизионщики привели за собой хвост. «Останкино», по его убеждению, представляло собой пруд с крокодилами. Была, видать, у Аленушки причина таскать с собой пистолет. Только вот пустить его в ход ей не удалось. Так и осталась лежать на лестничных ступенях с рукой, засунутой в сумочку…
В Шерлока Холмса киллер играть не любил, однако чем только ему не приходилось заниматься. Он отклеил повязки, выставив руки подышать воздухом, и решил подойти к делу с другой стороны. Бог с ним пока, КТО ПОСЛАЛ. Лучше взвесим известные детали убийства и поразмыслим о том, что нам ближе: КТО МОГ.
Кто мог закосить под Скунса настолько, чтобы ударить пятившуюся Алену ребром руки в лоб, уложив ее почти так же, как сам он в прошлом году одну воровку, кравшую у сирот? Дело нельзя было назвать нашумевшим. Убийцу не нашли. Но те, кто умел определять почерк, ЗНАЛИ. И теперь косили «под Скунса». Очень правдоподобно. С той маленькой разницей, что Алексею удар понадобился всего один, а душегуб Ветлугину еще добивал.