В подобных случаях выход оставался один — говорить правду, а потом отправлять бойцов в техцентр на коррекцию памяти. Операции с привлечением ОМОНа никогда не длились больше суток, и Папыч не видел ничего плохого в том, чтобы стереть у бойцов из памяти этот день. Всего один день, это совсем не страшно.
Владимир Кондратьевич, понимая, что иного выхода нет, манипуляциям с памятью своих ребят всё равно не радовался. Мозг — это штука сложная, как работает, учёные так до конца и не разобрались. Да, один раз получилось стереть память как нужно, но вдруг в другой раз что-то сорвётся, и боец навсегда дураком останется? А ребят терять не хотелось — опытных, умелых, надёжных и проверенных профессионалов заменить не так просто.
Всё изменилось, когда в «Бастионе» несколько лет назад начали работать Петровичи. Братья умело решали большинство проблем, и в проходах ОМОН стал требоваться гораздо реже. После появления Петровичей бойцов майора Кукаренко стали привлекать в основном к операциям здесь, в настоящем. И хотя в глубине души Владимир Кондратьевич по-прежнему считал, что отряд ОМОНа будет поэффективнее двух пусть даже самых подготовленных специалистов, он всё равно радовался, что его ребят больше не отправляют в проходы и, особенно, на коррекцию памяти.
Однако даже после нескольких лет такой жизни, уже немного привыкнув к тому, что в проходы их отправляют теперь редко, Владимир Кондратьевич всё равно каждый раз радовался, когда Папыч говорил ему, что они нужны тут, а не там. Где угодно — хоть в худших криминальных районах Москвы, хоть на крайнем Севере, хоть на воюющем юге, да хоть у чёрта на куличках… Что угодно лучше, чем проходы.
Илья проснулся с трудом — Яну пришлось долго трясти его за плечо.
— Выпей, — протянул он ему чашку.
— Что? — Илья спросонья не понял, почему Ян говорит с ним по-гречески.
— Пей лекарство, — уже по-русски тихо повторил Ян.
Тяжелая голова немилосердно гудела, но Илья всё же достаточно пришел в себя, чтобы понять, что он — в лагере, в шатре Ахилла, что рядом — Брисейда, а за тонкими полотняными стенами — мирмидоны. Значит, нужно соблюдать конспирацию.
Илья послушно выпил протянутую микстуру и поморщился:
— Что за лекарство?
— В нашем техцентре соорудили. Обещали, что через полчаса будешь как огурчик — свеж и полон сил.
— Хорошо бы, — Илья откинулся на постель. — Ну, а что у нас в программе на сегодня?
— Битва, — пожал плечами Ян. Обычно веселое и добродушное, сейчас его круглое лицо было замкнуто и сосредоточено. — И если её греки тоже проиграют, то тебе придется вызывать Гектора.
— А если выиграют?
— Все равно придется, но позже.
Илья прикрыл глаза. Ни он, ни Ян уже больше не делали оговорку «Если только не найдут настоящего Ахилла».
— Фрейтс с этим лекарством принимать можно, ты не знаешь?
— Илья, — нахмурился Ян. — Прибереги последнюю дозу фрейтса для поединка с Ахиллом. Не всё так плохо, подожди немного, сейчас препарат подействует, и тебе станет лучше.
Лекарство и впрямь вскоре действовало. Но как-то странно. Впрочем, едва ли Илья отдавал себе в этом отчет. Действительно, голова прояснилась, а симптомы простуды — нет, не исчезли, но отступили куда-то на задний план, настолько дальний, что факт их наличия уже не имел никакого значения. Зато появилось легкое, но непрерывно зудящее раздражение. Выводило из себя абсолютно все: шум лагеря, запах в палатке, вкус воды, прикосновение к доспехам, собственные волосы, легкое онемение тех частей лица, над которыми колдовал стилист, выражение зеленых глаз Брисейды, манера Патрокла покашливать у полога прежде чем зайти. Раздражало то, что битву начинали затемно, ещё и рассвести не успело. Раздражало пыльное поле перед стенами Трои, выводили из себя напыщенные речи Агамемнона и бестолковые перемещения греческой армии, действовали на нервы крики раненых, лязг скрещивающегося оружия противно ввинчивался в мозг. И то, что битва длилась до бесконечности долго, сводило с ума.
Раздражение нарастало, превращалось в злость. Злость кипела и переходила в застилающую глаза ярость. Илья почти не отдавал отчет своим действиям — он вламывался в самую гущу битвы, крушил направо и налево, не замечая ничего вокруг. Он разил и разил — без устали, без остановки; он выплескивал неизвестно откуда взявшуюся, рвущуюся наружу агрессию, рубя испуганных его напором троянских солдат.
И когда битва завершилась, впервые за последнее время победой греков, когда армия громко приветствовала своего героя, чье пугающее, безумное бешенство вселило страх во врагов и помогло их разбить, Илья едва ли обратил на это внимание. Его буквально трясло от беспричинного неудержимого гнева, так и не утихшего в самой гуще битвы, и бурлящее во всем теле лихое буйство требовало немедленного выхода. Славящие удаль Ахилла греки спешили убраться с его пути, мирмидоны старательно избегали его взгляда.
Необузданное, остервенелое исступление, завладевшее Ильей, не ослабевало — он метался в маленьком шатре, словно дикий зверь, заключенный в клетку и, сам того не осознавая, искал, на чем бы сорвать переполняющую его агрессию.
И если греки могли убраться с его пути, а мирмидоны — отвернуться или держаться в сторонке, то испуганной зеленоглазой Брисейде прятаться было некуда. И некого было звать на помощь, когда Илья уставился на пленницу бешеными, побелевшими глазами, со зрачками, сжавшимися в булавочные головки.
Бесконечная холодная ночь все-таки закончилась. Арагорн был зол: он устал, промерз и хотел спать, а время потеряно впустую — и с Алессандрой объясниться не вышло, и Ахилла не взяли.
Последнее злило больше всего — ведь казалось, что они подошли так близко! Омоновцы прибыли в Раменское поздно — что бы там ни происходило, всё уже закончилось, оставалось ловить убиравшихся с места происшествия участников. Ребята майора Кукаренко умело обложили район и взяли всех, кого смогли, но Ахилла среди них не было.
Ночь прошла в бесконечных допросах; полученные сведения передали аналитикам правоохранительных органов, по совместительству помогавшим «Бастиону», и к утру те выдали своё заключение: с вероятностью в восемьдесят семь процентов Ахилл находится в одной из цыганских общин. По восстановленной ими картине событий выходило следующее: у цыганской общины вышли какие-то разногласия с одной из преступных организаций, в результате чего их женщин и детей взяли в заложники и привезли их в Раменское. Цыгане рванули на выручку. Когда они прибыли на место, обнаружилось, что Ахилл каким-то образом оказался там раньше них и уже обезвредил часть охранявших заложников бойцов с помощью холодного оружия. Произошла короткая перестрелка, после чего заложников освободили, а грек скрылся в компании двух цыган, юноши и девушки. Юношу удалось опознать с вероятностью в девяносто три процента — Алексей Алмазов. Девушка не идентифицирована.
— Алексея Алмазова засекли в «Шереметьево-2» вылетающим в Амстердам, — сообщил братьям Папыч последние сведения, когда те вернулись в офис «Бастиона». — Оттуда у него билеты до Мараньяо. Визит в дом его отца, где Алексей не только прописан, но и действительно проживает, ни к чему не привел — цыгане утверждают, что Ахилла никогда не видели. Девушку, которая, по утверждениям очевидцев, тоже была с Ахиллом, опознать не удалось; в доме Алмазова целый курятник — мать, жена, сестры мужа, сестры жены, тети, племянницы, и все дружно отпираются. Итог — Ахилл снова сквозь землю провалился, а основное связующее с ним звено — Алексей Алмазов — на пути в Бразилию.
— Может, мне?.. — правильно понял шефа Арагорн.
— А тебе можно? — спросил Папыч; благодаря былым «заслугам», въезжать в ряд стран братьям Петровичам не стоило.
— В Бразилию — можно.
— Прекрасно. Аркадий! — повысил голос шеф. Когда аналитик появился в стеклянных дверях, шеф распорядился: — Обеспечь Арагорну срочный вылет в Мараньяо.
Аналитик испарился; Папыч передал Арагону флешку, на которой наверняка лежала вся необходимая для дела информация, и отпустил братьев.
Василий ухватил Арагорна за рукав, едва те вышли из кабинета шефа, и оттащил его в сторону.
— Рассказывай.
Арагорн даже не стал делать вид, что не понял вопроса.
— Пока мы ехали в «Бастион», я звонил в «Пять морей». Алессандра сегодня рано утром улетела в Бразилию.
— И? — поднял брови Василий. — Я понимаю, что тебе очень хочется с ней всё выяснить, но Бразилия, знаешь ли, не Монако и не Люксембург. Я сомневаюсь, что вы с ней непременно пересечетесь на улице.
— Я понимаю, — смирно кивнул Арагорн.
Василий нахмурился и неожиданно резко сказал:
— Знаешь, я предпочел бы, чтобы ты не ехал.
— Почему?
— Да потому, что ты влюбился, как всегда, в своей манере — из болота любви у тебя жалобно торчат только кончики ушей. Дело может оказаться серьезным, и твое состояние вызывает у меня опасение. Ты не сможешь полностью сосредоточиться. И ты сам прекрасно понимаешь, чем может быть чревата невнимательность.
Для Василия это была необычайно красноречивая тирада, но брат её не оценил.
— Ты меня еще повоспитывай! — возмутился он. — Я же не собираюсь ни на что отвлекаться, пока не завершу дела. Сначала — работа, а уже потом — всё остальное.
Василий тяжело опустил руку на плечо брату, некоторое время пристально смотрел ему в глаза, а затем тихо, но очень настойчиво спросил:
— Обещаешь?
— Обещаю, — твёрдо ответил Арагорн.
Собиравшемуся ещё вчера хладнокровно врать, Хохломе даже и не пришлось притворяться.
— Не знаю, — нервно приглаживая левой рукой лацкан пиджака, говорил он и неотрывно следил за движением своей ладони. — Можете мне не верить, но я и правда не знаю. Как сквозь землю провалились.
— Не поверю, — почти доброжелательно кивнул Глушитель. Кивнул, поморщился и непроизвольно потянулся рукой к шее. Хохлома уже успел заметить, что из-под шарфа выглядывает широкая полоса лейкопластыря. Заметил также и то, что прошлый раз Глушителя сопровождало двое парней, а в этот раз — шестеро.