Придерживаясь последовательно экуменических взглядов, Афинагор в 1955 году открыл представительство Константинопольского патриархата при ВСЦ в Шамбези. Для оправдания экуменизма он разработал теологию «единства церквей», в соответствии с которой между различными «христианскими церквями» нет существенной разницы, и поэтому не существует препятствий для объединения католиков и православных: «этих препятствий мы не видим, потому что их просто не существует». Чтобы избежать богословских споров, Афинагор предложил объединяться через «диалог любви», который предполагает просто не касаться теологических проблем. В одном из выступлений Афинагор прямо сказал, что в качестве средства объединения они предлагают общую Чашу, которую они имели «на протяжении тысячелетия до 1054 года. У нас и тогда были расхождения, поскольку и тогда были теологи, но, тем не менее, мы имели святотаинское общение»[406].
Понятно, что эта новая «теология примирения» требовала серьёзной ревизии православного учения, и в первую очередь его экклезиологии (учения о Церкви), исключающей признание видимого главы Церкви на Земле, которым провозгласил себя римский понтифик. Но в том-то и заключалась «инновация» Афинагора, что он не собирался признавать папский примат формально, рассчитывая, что таким образом можно будет привлечь к единению все православные поместные церкви. Его гибкая экуменическая теология позволяла вступить в «диалог…», абстрагируясь от факта ереси папизма.
Так был сформулирован главный лозунг Афинагора: «Оставить в прошлом теологические проблемы, которые нас разделяют» и «Пребывать вместе в любви Христовой». Этот подход полностью совпадал с планами Ватикана.
В 1964 году в Иерусалиме состоялась первая за 526 лет (с момента встречи патриарха Иосифа II и папы Евгения IV в Ферраре в 1438 г.) встреча глав Рима и Царь-града, в ходе которой патриарх Афинагор прочитал совместно с Павлом VI молитву «Отче наш» и обменялся с ним поцелуем мира. А 7 декабря 1965 года одновременно в Риме и Фанаре состоялась церемония подписания отмены анафемы 1054 года. В ней не говорилось о главенстве папы, в ней просто осуждались «обвинительные слова» и «печальные прецеденты», приведшие к непониманию, которые и были представлены в качестве главной причины разрыва отношений[407].
«Историческая встреча» патриарха Афинагора и папы Павла VI
Вот что пишет иеромонах Савва (Янич) о последствиях этого шага: «Вслед за этим в обращении Константинопольского патриарха и его митрополитов к папе появляется некоторое смущение. Используются все титулы и выражения, обычные для отношений между двумя сестринскими православными церквями. Мало этого. Имя папы вносится в диптих Константинопольской церкви, что является одним из основных показателей признания Православия за теми, кто исповедует ересь, осуждённую Святыми Отцами и Святыми Соборами»[408]. Римско-католическая церковь после этого была объявлена «сестринской» (понятие «Церкви-сёстры» ввёл Павел VI), что имело самые серьёзные последствия. Имя папы было внесено в диптих (последовательность поминовения предстоятелей православных церквей во время богослужений) Константинопольского патриархата: папа стал «первым епископом Христианства», а патриарх — «вторым по очереди братом его»[409].
Как мы видим, Декларация о взаимном прощении оказалась в итоге более эффективным средством «единения», чем формальная уния, поскольку исключила необходимость разрешения богословских противоречий. Это просто новая форма унии, которая стала образцом для введения и других православных церквей в лоно католицизма.
Важно подчеркнуть, что снятие анафемы было сделано за спиной всей полноты Православной церкви. Лишь небольшой телеграммой предстоятели поместных православных церквей были уведомлены о свершившемся факте. Патриарх Афинагор представлял только 1 % православных верующих, так что совершённый им акт был неканоническим и не обязывал православных принимать его. О его неканоничности и незаконности тогда говорили все видные богословы, канонисты и иерархи. Абсолютно все подчёркивали, что снятие анафем 1054 года было бы возможно только после отказа Рима от своих заблуждений и только на Вселенском православном соборе. Но эти два обязательных условия не были выполнены. Наиболее жёсткая и принципиальная позиция среди православных была в то время занята Архиепископом Афинским Хризостомом II, который назвал действия патриарха Афинагора дерзким вызовом Православию. Не признал этот шаг и Патриарх Московский Алексий (Симанский), который в своей ответной телеграмме предстоятелю Элладской церкви указал на невозможность даже говорить о каком-то соединении с Римом по причине многочисленных догматических отступлений католицизма[410].
В 1967 году состоялись две встречи папы с патриархом. Первая в Стамбуле, а в октябре Афинагор посетил Рим, где провёл совместную службу с Павлом VI. Обращения Афинагора к папе и высказывания о нём, сделанные в 1967–1970 годах, говорят сами за себя:
«Мы испытываем особую радость по поводу нашего приезда в Рим к достойному Архиерею, носителю апостольской благодати и последователю целой плеяды святых и мудрых мужей, которые удостаивались чести занимать первый Престол во всём сообществе христианских церквей мира».
«Находясь подле Вас, Ваше Святейшество, я с особым чувством вспоминаю Вас и Вашу Святую Римско-католическую церковь в молитве, во время святой литургии во всечестном патриаршем храме».
«Будем надеяться, что вскоре осуществится мечта христиан всех времён об объединении церквей… Этот диалог приведёт к объединению христианских церквей, что станет первым шагом на пути всеобщего единения».
«Мы живём в то время, когда Папа Римский идёт впереди всех нас. Возлюбленный брат мой Павел VI — мы называем его Вторым, а не шестым, потому что он должен был бы родиться сразу вслед за апостолом Павлом — продемонстрировал столько дальновидности и смелости, что мы можем называть его величайшим Папой в истории».
«Мы очень заблуждаемся, если думаем, что православная вера сошла с неба, а другие конфессии ничего не стоят. Триста миллионов людей избрали ислам, стремясь достичь своего Бога; существуют сотни миллионов протестантов, католиков, буддистов.
Цель любой религии — обогатить человека».
«Говорят, у нас много различий. Каких? Примат и непогрешимость? Какое нам до этого дело? Пусть каждая Церковь придерживается своих обычаев. Если Католическая церковь хочет — пусть придерживается этого. Но я спрашиваю вас: где эта непогрешимость сегодня, когда папа имеет при себе Совет, состоящий из пятнадцати членов? Кроме того, мы все считаем себя непогрешимыми. В своей работе, во всём. Разве спросит тебя твоя жена, сколько ей соли сыпать в суп? Конечно, нет. Она имеет свою непогрешимость. Пусть имеет её и папа, если хочет. Мы этого не ищем. Теологический диалог не даст результатов. Мы к нему не готовы, и на это потребуются сотни лет. Только один диалог возможен — диалог любви».
Как пишет иеромонах Савва (Янич), «перед нами настоящий апофеоз плюрализма: нет экклезиологии, нет святоотеческого учения, нет церковного Предания, нет, наконец, даже истории Церкви! Всё это сводится, в конце концов, к одному — нет Истины — нет Христа!»[411].
Зато в экуменических кругах патриарха Афинагора считали «пророком нового времени», «духовным отцом православного ренессанса». Так что именно на него и на его преемников Ватикан стал возлагать основные надежды в стремлении добиться реформирования православных церквей и признания ими примата понтифика. И поскольку, за редчайшим исключением, официальные церкви хранили молчание по поводу действий и заявлений Афинагора, сложилась странная ситуация. Константинопольский патриарх, оставаясь своим в православном мире, стал проводником чуждых этому миру идей.
Сосредоточившись на международной деятельности, Афинагор последовательно реализовывал свою программу, которая заключалась в том, чтобы, во-первых, закрепить своё лидерство в Православной церкви и, во-вторых, осуществить реформирование Православия по модели II Ватиканского собора, для чего он стал настойчиво добиваться созыва Всеправославного собора. Собор должен был сплотить поместные церкви под началом Константинополя и закрепить экуменизм в качестве официальной доктрины.
Что касается лидерства, то, ещё начиная с патриаршества Мелетия Метаксакиса, международная деятельность Константинопольской церкви осуществлялась с позиций «исключительного права» Константинополя на распространение своей юрисдикции на православную диаспору вне границ автокефальных церквей. Это обосновывалось «особым положением Вселенского престола»..
Корни этой позиции уходят в глубь истории. Дело в том, что на уровне Вселенской церкви первенство определяется в соответствии с традицией священных диптихов и является первенством чести. Традиция эта восходит к правилам вселенских соборов и подтверждается на протяжении церковной истории в деяниях соборов отдельных поместных церквей. Порядок диптихов исторически менялся: в течение первого тысячелетия первенство чести принадлежало Римской кафедре, но после разрыва евхаристического общения между Римом и Константинополем в середине XI века первенство перешло к Константинополю как «первому среди равных». И если источником первенства чести является каноническое предание Церкви, зафиксированное в священных диптихах и признаваемое всеми поместными церквями, то содержание его не определено на вселенском уровне канонами вселенских и поместных соборов. Однако те канонические правила, на которые опираются священные диптихи, не наделяют первенствующего какими-либо властными полномочиями в общецерковном масштабе.