— Потом у тебя будет гораздо больше времени, чтобы посвятить его этой проблеме. Сейчас есть дела поважней.
— Кто встретит меня на Иссе? — Коел с усилием смогла вернуться в колею.
— Как раз об этом я хотел с тобой побеседовать. — Брат Жозеф, в отличие от грубоватого и порой несдержанного на язык Никеля, был обходителен и по-ньягонски тих. — По пути на Иссу ты должна выглядеть так, словно не представляешь, куда тебя везут, и ожидаешь самого худшего.
— И притворяться не придётся, я вся на нервах.
— Следи, чтобы случайно не улыбнуться. Только встревоженное и печальное лицо. В Аламбуке большой траур, за улыбку могут избить.
— А что произошло? Я была заперта, потом сборы... Тем нашим, кого успела увидеть, с прошлой полночи запретили выходить из нор. Вроде убили кого-то?
— Той полночью неизвестный убийца, — брат Жозеф вздохнул с унылым оттенком, который приличествует духовному лицу, по воле обстоятельств говорящему о кровавом злодеянии, — зарезал Первого из преосвященных жрецов, благодатного Шуламангу. Все скорбят.
— Ийо-хаа! — Воспрянув, Коел расцвела, как весенний сад. — А некоторые глядят и радуются! Спасибо за новость, брат Жозеф! о, я давно не была так счастлива! это правда?
— Нам по уставу ордена запрещено лгать, — скромно потупился Pax.
— Так и надо этой чёрной гадине! — разгорелась Коел. — Я бы их, псей... — Последовал сжатый, но искренний список пыток и казней, долго копившийся в тайной глубине её души.
— Тебя встретят люди Эрке и сотрудники Гэлп Сэкоунтэй, — приглушенно, но отчётливо и твёрдо продолжил красивый и мужественный брат Жозеф. — Град Эрке берёт тебя под защиту.
— Я полагаю, это не благотворительная акция? — серьёзно спросила Коел.
— Эрке обеспечит тебе свободу и безопасность, ничего не требуя взамен. Но ты поможешь очень многим людям, если согласишься дать показания о том, что происходит в Аламбуке. Готова ли ты пойти на это?
— Я?! готова! — не раздумывая, решительно сказала Коел. — Я руку отдам, чтоб рассказать! Ты будешь за меня молиться?
— Непременно.
Лицо Коел, окрылённой счастьем и яростью, буквально светилось от нахлынувших чувств; желание запечатлеть на нём братский поцелуй мог смирить разве что риск обжечься.
Но Pax взирал на неё холодно. В сердце его извивалась тоска об утраченном, а шёпот внутри выговаривал слова: «Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют её...»
— В память о благодатном учителе, взошедшем по семицветному мечу на облака, чьё святое небесное имя — Надежда Бойцов, Светоч Сражающихся, мы открываем финал жестоких игр на новом ограждённом помосте в стиле Царь Горы. Поклонимся духу учителя!
На опоясавших арену многоярусных рядах поднялись с плетёнок строго одетые в тёмное мужчины и женщины с прикрытыми лицами, чтобы одинаково отвесить церемониальный поклон. Вышли судейские в лаковых масках, каждый нёс в вытянутой руке позолоченный ритуальный шнур; отовсюду их приветствовал стук ладоней по доскам ярусов для сидения. Судьи жестоких игр выступали чинно, как предписывает обычай, — по чёрным оскаленным маскам прорисованы кроваво-оранжевые полосы, уши масок как бы пламенные. Юнцы в масках сна и утомления мели дорожки для подхода бойцов с наставниками и прислужниками, а из-за занавесов низкого прохода, ведущего к норам свирепых единоборцев, дрожью доносился серебряный бой палочек по металлическим полосам.
— Школа Низвергающих выставит трёх. Никто не видел их. По слухам — настоящие каменные чудища, обладающие полным совершенством воли.
— Я ставлю на проверенных, испытанных бойцов. Седые уши, проседь на теле — вот знаки, указывающие победителя.
— Вспомните Мака Щелкуна. Один звук его шагов обращал в бегство.
— Где теперь тот Щелкун! всё уходит.
— Его кровь сохранилась в сыне. Я уверена, мотаси, он пробьётся к званию Царя. Он не отступает.
— Кто ставит на Тайса Громового?.. не откажите смешать чашечки и выпить за его триумф.
Вдоль ярусов сновали недоросли с чайниками кипятка. Густой отвар зрители приносили с собой, каждый — состав собственного изготовления по рецепту, заповеданному предками. Здесь сошлись избранные, тонко сведущие в бойцовских приёмах, даже переливах взглядов, а также в составных напитках. Несколько капель на дно чашечки, плывущая по краю струйка кипятка — и ароматный пар взлетает к жаждущим ноздрям, вдыхается чуть приоткрытым ртом. Рассуждают о цветности, крепости, угощают соседа каплями своей рецептуры и (тончайшая изысканность!) смешивают растворы. Иногда возникают столь диковинные сочетания, такие букеты, что душа от тела отрывается.
— Отрыв?
— Отрыв, мотагэ. Чем, скажите, вы добиваетесь этой глубокой горчины на придыхании после осушения чашечки?
— Тайна сокрыта в фактуре камня, из которого выплавлена чашечка. И эта тайна, увы, утрачена! Неизвестно, где та глыбь, в которой добывался камень...
— Какая страшная потеря! Неужели нельзя отыскать...
— Мои сыновья проводят розыски.
Юнцы пошли вокруг игровой площадки, подняв над головами и повернув к зрителям плакаты с каллиграфическими надписями: «Представляем бойцов первого квадрата».
Зал оживился, но не прозвучало ни звука лишнего. Когда выходят бойцы с сопровождением, всё стихает. Глашатай называет имена; благодаря особой акустике зала негромкий голос слышен до самых верхних рядов. На глашатая и бойцов наведены чувствительные микрофоны, ловящие каждый шелест.
Плакаты в руках сменились новыми: «Начинаем взвешивание бойцов».
Весы выверены и опломбированы. Для оценки весовых категорий нужна точность до камешки!
— Открыть помост для освящения, — скомандовал распорядитель.
Юнец и юница, одетые как двойня, снимают с помоста полотнище тонкой оранжевой ткани. Вздох восхищения, шёпот сомнения, цыканье скептиков и шелест рассуждений. Помост новый, скрупулёзно выделанный краснодеревщиками по образцу старого. Платформа бархатистая, как ушки новорождённого, в центре трёхступенчатая пирамида — Гора. Взойти на её вершину сможет самый неукротимый, ярый и бесстрашный боец, обладающий всеми достоинствами — каменной волей, гибкостью клинка, быстротой пули и, что не менее важно, абсолютной чистотой и цельностью звонких зубов.
Наследный жрец маленькой кисточкой совершил обметание углов помоста и верха Горы. Зал, благоговейно сложив ладони, повторял за ним заклинание, призывая па зрителей, бойцов и место непримиримых схваток светлый дух истины и справедливости. Те, кто происходил из жреческих семей, молились с поднятыми руками, громче прочих — таково их родовое право и обязанность: подкрепить моление священника своим сильным словом.
— Будьте жестоки, не отступайте, стойте до последнего — и да стоит град так же, как вы, — произнес распорядитель последнее напутствие.
Трудно понять тех сторонников новомодных веяний, которые считают жестокие игры пережитком и неистовством, пробуждающим реликтовые животные инстинкты! Нигде не увидишь таких светящихся глаз, таких одухотворённых лиц, как вокруг помоста!
«Схватка», — объявили плакаты.
Судьи встряхнули шнурами, и первая пара бойцовых свинов, свирепо стрекоча великолепными резцами, начала сходиться на плоскости помоста, цокая коготками по доскам. Мясистые и плотные, на сильных ножках, с сильными подтянутыми брюшками, в ершистой и жёсткой шёрстке, поднятой вздыбленными хохлами на макушках и раскинутой симметричными розетками по холкам, они были бесподобны. Один рыжевато-серый, с белыми боками, другой сплошь полночно-чёрный. Зал замер, опьянённый составными напитками, приготовленный к зрелищу нетерпеливым ожиданием, заворожённый музыкально изменчивым зубным стуком и волшебно-грациозной поступью поединщиков.
Многие сотки глаз были устремлены на свинов, а тишь стояла такая, что слышно было каждое касание когтей, каждую руладу, каждую трель стремительного стрекотания. Свины переступали передними лапками, припрыгивая задними. Они описывали полукружья на восточном поле помоста, присматриваясь к противнику и примериваясь, как выгодней сделать выпад или стойку-вскидку на запугивание. Кто-то беззвучно строчил в блокноте: «Первый поединок, Тоха Мышца и Квин Полночь, сближение в восточном поле, ход по часам». Хорошая примета! осталось сосчитать, сколько раз за турнир свины пойдут по часам — выбор бойцами направления хода может значить благое или неблагое будущее самых разных начинаний.
Сшиблись! Ряды общим движением качнулись к помосту — свины вскинули мордочки, поднявшись на вытянутых передних лапках. Цокот зубов стал слитным, и тут Тоха прянул на Квина, метясь нанести тычковый удар и горло, но Квин не был настолько упоён своей песней, как могло показаться, — оборвав дробь, он изогнул переднюю часть туловища, уходя от тычка, и, вывернув шею, ударил Тоху сомкнутыми обнажёнными резцами в верхний правый скос мордочки. Оскорблённо стрекоча, Тоха отскочил, но тотчас возобновил подкрадывание в низкой, притворно безобидной стойке. Два стрёкота сплетались в боевую симфонию. Болевшие за Мышцу тайно заклинали: «Кусь! Кусь!», подбивая любимца на чистую победу укусом. Однако Тоха демонстрировал высшее благородство — даже уступив в первой сшибке, он не намеревался пускать в ход острия резцов. Квин растопорщил лаково-чёрную шёрстку, глазки его полыхали рубинами, а стук зубов стал вкрадчивым, почти нежным. Стоявшие за Полночь переглядывались, говоря жестами: «Квин твёрд! Высоко держится!»
Пробежка! Тоха быстрым полубегом-полускоком обогнул Квина, каждый миг грозя боковым ударом. Квин, не склоняя головы, повернулся на когтях передних ножек, подгребая задними в сторону.
Скок! Тоха взлетел над досками. Квин, непоколебимый в своей выдержке, не дрогнул, выжидая приземления противника. Это был показной, не атакующий скок. А вот ход, который озадачил Тоху, — вольным броском Квин оказался на нижней ступени пирамиды.
Полковник Ониго неотрывно следил за схваткой. Он был в первом ряду — не по званию, не по должности заседателя совета; во внутреннем поясе сидений хватало и лиц из гражданских семей. Просто когда вершится жестокая игра судьбы, когда воля небес открывает себя в состязании зверьков, ближе всех к квадрату, символизирующему град и земной порядок, должны находиться лица, духовно и кровно близкие к священству. Их молитва с поднятием рук пролагает канал между горним и подгорным мирами; тем чище и прозрачней нистекает в глубину града прорицание.