И с другими процедурами и манипуляциями происходило то же самое. Вера Никитична лежала в стационаре уже полтора месяца, и каждый божий день Сергей, если не дежурил, приезжал и контролировал процесс, ругался с медсестрами, совал мятые десятидолларовые бумажки санитаркам, объяснялся, стараясь сохранять вежливость, с доктором, который, на взгляд Сергея, делал не совсем правильные назначения. Конечно, вмешиваться в лечебный процесс, проводимый другим врачом, — верх неэтичности, если ты не начальник этого врача, но как же еще поступать, если дело касается твоего родственника и ты видишь, что врач больше похож на тупого недоучку, чем на настоящего медика?! Молчать и смотреть, как он с дурна ума губит здоровье тещи? Сначала лечащий врач «проглядел» начинающиеся пролежни на бедрах и коленях и не дал вовремя соответствующие указания медсестрам, которые спохватились только тогда, когда приехавшая днем после работы Лена стала проводить гигиенические процедуры с лежащей неподвижно на животе матерью. Но когда Сергей обратил внимание на то, что Вера Никитична кашляет и появилась одышка, он спросил, что сказал врач, и услышал в ответ, что «доктор назначил мукалтин». Какой мукалтин, когда тут явно попахивает застойной пневмонией! Тут уж Саблин не выдержал и отправился искать лечащего врача, которого с максимально возможной деликатностью убедительно попросил пригласить к Вере Никитичне терапевта. Сказать, что врач был недоволен, — это ничего не сказать, но, видно, взгляд у Сергея был уж очень выразительным. Терапевта пригласили, после чего было назначено более адекватное лечение. Однако сестры продолжали халтурить, и борьба с пролежнями превратилась в ежедневную борьбу Саблина с персоналом. Кроме того, теще вместо назначенных врачом наркотических анальгетиков почему-то кололи спазмолитики. Впрочем, слово «почему-то» было совершенно неуместно, ибо причину Саблин понял почти сразу: обезболивать больную следовало морфином, который очень соблазнительно было сэкономить и продать «налево», заработав на этом.
Лена тоже приезжала к матери каждый день после работы в школе, чтобы помочь с гигиеной: даже в тех случаях, когда медсестры вспоминали о необходимости помыть и особенно подмыть лежачую больную, проведению процедуры мешала стеснительность Веры Никитичны. О том, чтобы эти действия производил зять, который, безусловно, все умел, даже речь не шла: когда Сергей предложил теще свою помощь в этом деликатном деле, та расплакалась.
Отругавшись всласть и добившись того, что все необходимое было выполнено, Сергей присел на стул возле кровати Веры Никитичны.
— Сереженька, мне так неудобно перед тобой, — виновато проговорила теща, — ты так много работаешь, а потом приходишь сюда и из-за меня нервы свои тратишь, ругаешься, скандалишь, требуешь. Небось измучился со мной, да? Лучше бы Леночка приходила и с сестричками объяснялась, мне было бы проще, все-таки она моя дочь, а тебя мне неловко затруднять.
— Вера Никитична, — улыбнулся Сергей, — ну что Лена могла бы сделать? Она ведь ничего не понимает, она не знает, что должно быть сделано, как должно быть сделано, что правильно, а что неправильно. Вон вам сказали, что стоек нет, — вы поверили, утерлись и терпите. Вы же понимаете, что они просто деньги вымогают, потому что зарплаты крохотные, а цены высоченные в магазинах, и прожить без поборов практически невозможно. И вообще, Лена у нас с вами девушка тихая, не скандальная, мягкая, она ничего бы все равно не добилась. А для меня в этом нет ни малейшего затруднения.
Он сказал это совершенно искренне и сам вдруг с изумлением осознал, что его действительно раздражают только неисполнительность и непрофессионализм персонала, а вовсе не процесс принуждения на повышенных тонах. Более того, сама обстановка конфликта возбуждала, будоражила и вызывала ощущение непонятного кайфа. Он, Сергей Саблин, знал, как должно быть, как правильно, и требовал, чтобы было выполнено именно так. В этой роли он чувствовал себя полностью в своей стихии. «Во мне медленно и в страшных судорогах умирает руководитель», — насмешливо подумал он.
— Сереженька, а ты когда теперь придешь? — робко спросила Вера Никитична, когда он стал прощаться. — Завтра?
Сергей отрицательно покачал головой:
— Завтра не получится, Вера Никитична, завтра я на сутки заступаю, у меня дежурство. А вот послезавтра я сменюсь в десять утра и сразу к вам заеду, ладно? Но если что не так — сбрасывайте мне сообщение на пейджер, и я сразу же позвоню дежурному врачу и наведу тут порядок.
На этаже, ближе к выходу на лестницу, стоял телефон-автомат, которым пользовались больные: звонить с сестринского поста никому не разрешалось, кроме особо приближенных, но теща судмедэксперта Саблина к таковым не относилась, ее в отделении не любили именно за то, что ее зять постоянно ставил всех на уши, орал и чего-то требовал.
Когда он вернулся домой, Лена уже привела четырехлетнюю Дашу из детского сада и готовила ужин.
— Ой, Сережа, — ее огромные наивные глазищи налились слезами, — что бы мы с мамой без тебя делали? Мы бы никогда ее на ноги не поставили, если бы не ты! Как хорошо, что ты у нас с Дашкой есть! Как мне повезло с мужем!
От этих слов Саблин таял. Он по-прежнему встречался с Ольгой и по-прежнему говорил себе, что женился не на той женщине, однако теперь все стало немного иначе. Закончились те времена, когда Лена была измотана заботами о грудном ребенке, теперь Дашка стала спокойной и вполне управляемой девочкой, Лена, закончившая свой пединститут и вышедшая на работу в школу учителем младших классов, уставала куда меньше и стала вновь проявлять угасший было интерес к интимной жизни с мужем. Она была все так же активна и изобретательна, и Сергей выполнял супружеский долг с удовольствием. Однако каждый раз испытывал нечто вроде угрызений совести: он вполне понимал ситуацию, при которой живешь с женой и любовницей, но спишь только с любовницей — именно так жили почти все мужики из его окружения, и его смущал тот факт, что он равно хочет и Лену, и Ольгу, и укладывается в постель с обеими с одинаковым энтузиазмом. Разница состояла лишь в том, что с Ольгой он помимо постели еще и дружил, делился с ней всем, что его заботило и тревожило, мог подолгу разговаривать и высоко ценил ее как профессионала-патологоанатома, а с Леной его связывал только общий дом и общий ребенок. Разговаривать с женой ему было не о чем. Но зато как сладко было обладать этой потрясающе красивой чувственной женщиной…
Проявление такого душевного тепла со стороны жены было редкостью, обычно Лена воспринимала все поступки Саблина как должное и почти никогда ни за что не благодарила, полагая, что он обязан заботиться, устраивать, доставать, организовывать и работать не покладая рук, дабы обеспечить семью. Более того, Лене хотелось, чтобы муж, помимо всего вышеперечисленного, еще и приходил с работы в одно и то же время, садился ужинать вместе со всеми, смотрел вместе с женой и тещей по вечерам телевизор, помогал по дому, а в выходные и праздничные дни водил все семейство на прогулки, в парки, в кино и в кафе. И никакие его объяснения о том, что у него сложный случай, ему нужно поработать, подумать, покопаться в литературе, съездить в библиотеку, проконсультироваться у других специалистов, понимания не встречали. Лена обижалась, надувалась, переставала разговаривать, отлучала Сергея от постельных радостей и всячески давала понять, что она недовольна и такое поведение мужа ее не устраивает. Поэтому когда она изредка произносила какие-то добрые слова, Сергей чувствовал свою нужность и незаменимость, и это в какой-то мере примиряло его с признанием собственного явно неудачного брака. Ну как он мог не жениться на Ленке, как мог оставить ее одну, если она такая беспомощная и слабенькая? Это было бы подло и недостойно мужчины. Да, он понял, что не любит ее, но это его проблема, его личная головная боль, которая ни в коей мере не оправдывала бы предательства по отношению к девушке, которая ему доверилась и на него полагалась.
— Леночек, о том, что мы подняли маму на ноги, говорить пока рано. По-хорошему ее должны были бы уже давно выписать домой, но из-за пневмонии ее продолжают держать в стационаре, а там — сама видишь, какой уход. Спину Вере Никитичне, будем надеяться, починили, зато все остальное подвергается значительному разрушению. И в любом случае, даже если все пойдет благополучно, она еще несколько месяцев не сможет считаться здоровой и помогать тебе, более того, она будет требовать к себе повышенного внимания. Ей нельзя будет подолгу сидеть, нельзя будет поднимать тяжести и так далее.
Они еще какое-то время говорили о Вере Никитичне и о связанных с ее выхаживанием проблемах, а под конец Лена дрожащими губами произнесла:
— Сережа, ты ведь правда нас не бросишь? Мы без тебя не справимся.
Что он мог на это ответить?
И, как и каждый раз в подобных ситуациях, на душе у него появилось неприятное ощущение собственной нечистоплотности. Обычно настроение у него от этого портилось дня на три-четыре, но в этот раз от него удалось избавиться гораздо быстрее: начавшееся на следующее утро суточное дежурство в составе следственно-оперативной группы принесло «приятный» сюрприз. Возле кооперативных гаражей среди нерастаявших еще снежных куч, образовавшихся при расчистке проездов, обнаружились два молодых человека. Естественно, в виде трупов. Черный цвет всех элементов одежды — коротких кожаных курток, глухих трикотажных свитеров, джинсов и модельной обуви, а также раскачанные мускулистые фигуры умерших парней недвусмысленно свидетельствовали об их принадлежности к какой-нибудь организованной преступной группировке. В середине 90-х «дресс-код» криминального мира был вполне определенным.
— Все понятно, — с нескрываемым удовлетворением произнес один из оперативников, — бандюки. Надо РУБОП вызывать, они своих клиентов поголовно в лицо знают. А то будем с установлением личности париться до полного посинения.
— Ладно, не гони прежде паровоза, — лениво откликнулся второй опер, — может, у них документы в карманах остались. Вот доктор начнет осмотр и быстренько нам все найдет.