Лев Станиславович Таскон не переставал удивлять Сергея. Специалист, имеющий два высших образования — медицинское и химическое, он вследствие сложных жизненных обстоятельств оказался в Северогорске, работал сначала в заводской лаборатории, потом почему-то преподавал в школе химию и биологию и в конце концов оказался в экспертизе. Что это были за таинственные обстоятельства, Саблин не знал, да и не интересовался особо. Он просто был уверен, что эксперт-биолог Таскон — человек в высшей степени квалифицированный, добросовестный и ответственный, интересуется историей судебной медицины, счастливо женат на отменной кулинарке красавице Лялечке и дружит с Изабеллой Савельевной Сумароковой. Ничто другое Сергея не занимало.
И вдруг оказалось, что круг интересов Льва Станиславовича куда обширнее, чем можно было предполагать. Токсикология, яды и отравления… И даже романы Дюма, в которых разным отравлениям уделено отнюдь не последнее место. Самые известные преступления и преступники… Исторические захоронения, останки известных людей… Да он просто ходячая энциклопедия!
— Лев Станиславович, я все хотел спросить, да случая не было: почему вы выбрали судебную биологию? Вы же все-таки медик по первому образованию, мне казалось, ваше место в отделении судебно-гистологической экспертизы или в морге, а не здесь, — спросил Саблин, не отрывая глаз от книг на полках и продолжая читать названия на корешках.
— Да я, собственно, химию больше люблю, поэтому собирался в судебно-химическое отделение, — улыбнулся Таскон, — но в тот момент, когда у меня возникла необходимость в сокращенном рабочем дне, вакантное место было только у биологов. Я прошел сертификационный цикл, и меня назначили сюда. Первое время я все собирался дождаться, когда освободится ставка у химиков, и перейти туда, а потом понял, что биология мне даже ближе, интереснее. Она мне почему-то душу греет.
Сергей молча кивнул, продолжая изучать коллекцию эксперта.
— А я смотрю, вы не удивились, — раздался голос Льва Станиславовича.
— Чему я должен был удивляться?
— Тому, что какая-то наука или дисциплина может греть душу. Вы, наверное, единственный, кроме Белочки, кто меня в этом смысле понял. Вам же, насколько мне известно, работа с трупами тоже душу греет, хотя вы никогда и никому в этом не признавались. Мы с вами одного поля ягоды. Сумасшедшие, влюбленные в свою малоаппетитную работу.
— А почему отравления? — задал Сергей новый вопрос. — Откуда интерес к токсикологии?
— Да просто так… Знаете, любопытно. Что-то вы не в настроении, гражданин начальник, — заметил биолог. — Кто-то расстроил вас? Или случилось что?
Сергей снял теплую куртку, уселся на свободный стул и неожиданно для себя самого поведал Таскону о вскрытии, проведенном Филимоновым.
— Не понимаю, — сокрушенно говорил он, — как Изабелла Савельевна может с этим мириться! Никогда не поверю, что она не знает. Она столько лет руководит отделением, что знает, наверное, количество зубов во рту каждого ее сотрудника. Почему же она молчит? Почему не принимает никаких мер?
— Голубчик вы мой, — снова засмеялся Лев Станиславович, — а кто работать будет, если Виталик уволится? Он-то себе работу всегда найдет, а вот что Белочка будет делать? Она сама вскрывает, это правда, но ее рук недостаточно для всего объема работы. Кроме Виталика у нее еще два эксперта, ну, вы сами их знаете, на них вообще надежды никакой. Они, конечно, с левыми деньгами не хулиганят, ведут себя достойно, но уровень их подготовки оставляет желать много лучшего. Вот вам спасибо — вы Белочку очень выручали, когда брали вскрытия, хотя и не обязаны, а теперь вы большой начальник, крутой босс, вскрывать больше не будете, так что же ей прикажете делать? Без Виталика она останется фактически одна. И вы же первый начнете ее гнобить за задержки выполнения исследований. Так что приходится мириться с его фокусами. Он, по крайней мере, хоть эксперт хороший. Или у вас другое мнение?
— Да нет, — вздохнул Саблин, — согласен. Более того, он не просто хороший эксперт, он — эксперт превосходный. Он по-настоящему талантлив в деле экспертизы трупов, у него золотые руки, я сегодня смотрел, как он работает — налюбоваться не мог. Вот мне и обидно, что такой талантливый человек не служит своей профессии, а беспринципно торгует ею и получает наживу.
— Именно, голубчик, именно что талантливый и разносторонне одаренный, — почему-то обрадовался Лев Станиславович. — Он ведь не только отличный эксперт, он еще и бальными танцами всю жизнь занимался.
У Саблина челюсть отвисла от изумления.
— Как вы сказали? Бальными танцами? Филимонов? Вы шутите, Лев Станиславович!
— Ни одного раза не шучу, — заверил его эксперт-биолог. — Виталик занимался бальными танцами с самого детства, участвовал в соревнованиях, был неоднократным призером и даже чемпионом, женился на своей партнерше, как это у них водится, потом, правда, они развелись, но танцев он не бросил. До тридцати лет выступал, а потом перешел на тренерство и до сих пор ведет классы у нас в Северогорске. Его ученики занимают высокие места и на областных соревнованиях, и на общероссийских. Филимонов — фамилия в мире бальных танцев очень достойная, с хорошей репутацией. К нему в класс попасть не так просто, у него чрезвычайно строгий отбор. Одним словом, голубчик, Виталик действительно разносторонне одаренный человек Может быть, имеет смысл быть к нему снисходительным?
— Нет, — твердо ответил Сергей. — Если он пришел в экспертизу, пусть будет любезен работать с полной выкладкой. А танцы всякие там пусть оставит на старость, когда на пенсию выйдет. Если он так хочет плясать, то пусть увольняется прямо сейчас. В противном случае я буду требовать от него неукоснительного соблюдения всех приказов, инструкций, правил и моих личных указаний.
Таскон с сожалением пожал плечами:
— Не уверен, что вы правы, голубчик Сергей Михайлович, но вам виднее. Увы, должен констатировать, что разносторонне одаренные люди довольно часто приходят в судебную медицину, но, как правило, не встречают понимания со стороны окружающих и далеко не всегда делают карьеру, достойную их способностей. Мы с вами оба прекрасно знаем, что в вашей профессии нередко попадаются врачи, которым судебная медицина не нужна и не интересна, они не чувствуют к ней вкуса, она им не близка, но они вынуждены работать, чтобы в конце концов получить пенсию, а ни в каком другом месте они свою пенсию не выработают: из клинической работы их уже выгнали за некомпетентность или халатность, а в научную не взяли и не возьмут. Именно эти люди и делают, как ни странно, хорошую карьеру, они на виду, и по ним судят обо всей вашей профессии судебного медика. Отсюда и пренебрежительное отношение к судебной медицине в целом. А те, кто истинно талантлив и неординарен остаются в тени.
— И вы много знаете талантливых неординарных людей в нашей судебной медицине? — скептически осведомился Саблин. — Что-то я таких не встречал. Вот только если вас.
— Ну как же! — замахал коротенькими ручками Таскон. — А Постников? А Мин? Неужели вы про них не слыхали?
— Не слыхал, — признался Сергей. — Расскажете?
— С удовольствием! — на лице Льва Станиславовича заиграла лукавая радостная улыбка: он оказался в своей стихии. — Итак, мой друг, пренебрежительное отношение к судебной медицине уходит корнями в далекое прошлое. Так было еще в семнадцатом веке, так и по сей день осталось. Вот вы о Постникове никогда не слышали, а ведь это был выдающийся специалист, широко образованный врач, в конце семнадцатого века изучал медицину в Падуе, знал греческий, латынь, итальянский и французский языки. Блестяще сдал все экзамены и был признан доктором медицины и философии. Он мечтал заниматься медициной, однако иноземные доктора из Немецкой слободы, выражаясь современным языком, перекрыли ему кислород, а широкая образованность Постникова и знание им иностранных языков привели к тому, что этого специалиста в области медицины стали использовать не по назначению. Петр Первый приписал его к Великому посольству. Так вот, Петр отправил Постникова в Вену вместе с думным дьяком Возницыным вести переговоры с турками. Переговоры в назначенный срок не состоялись, что-то там у турецкой стороны не заладилось, и Постников решил, пока суть да дело, рвануть в Неаполь, чтобы там усовершенствовать свои врачебные навыки. В Неаполе, видите ли, была возможность поработать с подопытными животными. Но Возницын был старшим по положению, он испугался, видать, остаться без переводчика и направил Постникову грозное письмо: «…и без тебя быть нельзя, и дела делать будет некем… Поехал ты в Неаполь для безделья, как в твоем письме написано, — «живых собак мертвить, а мертвых живить», — и сие дело не гораздо нам нужно». Вот как! Не гораздо нужно. А усовершенствование в трупоразъятии — это, изволите ли видеть, безделье.
— С ума сойти, — выдохнул Саблин. — Потрясающая история! А я-то все голову ломаю, откуда у людей в головах такие дикие представления о судебных медиках! Оказывается, это у нас исторически сложившаяся практика! Вы еще какого-то Мина упоминали…
— О-о-о! Дмитрий Егорович Мин — профессор медицины, внесший огромный вклад в развитие судебной медицины в середине девятнадцатого века. Так вот, он был, помимо всего прочего, прекрасным знатоком древних и новых языков, с большим увлечением занимался литературными переводами. Шекспир, Байрон, Данте, Шиллер! И многие другие авторы. Он обладал блестящими литературными способностями и много писал для московских газет и журналов. И между прочим, Дмитрий Егорович стал автором полного и лучшего в девятнадцатом веке перевода «Божественной комедии» Данте. Видите, какой блестящий ум, какая степень разносторонней одаренности, а вы, специалист в области судебной медицины и человек образованный, о нем даже не слышали.
Сергей, несмотря на позднее время, с наслаждением слушал рассказы Таскона, который от Постникова и Мина перешел к таким корифеям судебно-медицинской науки и практики, как Мухин, Нейдлинг, Армфельд, Венсович…