И вдруг его словно ледяной водой обдало. Все его неприятности начались именно после того, как он пошел к Кашириной с рассказом о рицине. Через пару недель после этого он уехал в Барнаул на учебу — и началось… Вихлянцев. Да нет, не может быть, это просто совпадение по времени. Какое отношение может иметь Вихлянцев со своими происками и попытками сместить Саблина с должности к тому, что Татьяна Геннадьевна узнала о рицине? Господи, чего только не взбредет в истерзанную проблемами башку!
— Ленечка, еще налить чайку? — послышался голосок секретаря.
Саблин перевел взгляд на Чижова, сидевшего напротив. Тот поднял глаза и встретился взглядом с Сергеем.
Светлые холодные глаза, спокойные, сосредоточенные и какие-то до боли знакомые. Где Саблин мог видеть эти глаза? Когда? Нигде и никогда, потому что Леню Чижова, водителя Кашириной, он встречал много раз, но ему и в голову не приходило пристально его рассматривать. Нет, нигде и ни при каких обстоятельствах Сергей Саблин не мог видеть этих глаз.
Так о чем он думал? Ах да, о своих неприятностях, которые начались после визита к Кашириной. Теперь его настигла настоящая слава: после убийства Вихлянцева невозможно спокойно пройти по коридорам здания мэрии, каждый второй останавливается и спрашивает о ходе следствия, при этом многозначительно похмыкивая и всячески давая понять, что не сомневается в виновности начальника Бюро судмедэкспертизы. Особенно стараются демонстрировать «дружеское расположение» руководители комбината, на котором погиб Алексей Вдовин. У них были особые причины «сильно любить» Саблина. Да, слава… Настигла…
«У славы и опалы есть одна
Опасность: самолюбие щекочут…»
Хорошо сказано. Наверное, человек, который постоянно открывал сборник стихов именно на этом месте, обладает недюжинными амбициями и страдает от своей непризнанности и непонятости. Или… Это стихотворение напечатано на одной стороне, справа. А может быть, ему нравилось не оно, а как раз то, что слева? Что же там было слева?
Саблин напрягся, мысленно восстанавливая перед глазами страницу. Вот! Есть! «Людей неинтересных в мире нет…» Как же там написано? Нет, текста, написанного на странице, он не вспомнит. И само стихотворение тоже. Вероятно, в юности, когда он читал Евтушенко, оно ему либо не попалось совсем, либо попалось, но не запомнилось.
Он встал и подошел к секретарю, которая продолжала мирно раскладывать пасьянс «Паук» на четырех мастях.
— Простите, можно мне воспользоваться Интернетом? — попросил он. — Буквально на одну минуточку. Я быстро.
— Да ради бога, Сергей Михайлович.
Она отодвинула от стола кресло, в котором сидела, чтобы Саблин мог подобраться к клавиатуре. Он быстро вышел в поисковик, нашел нужный сайт, а на нем — нужное стихотворение. Пробежал глазами.
И помертвел.
— Я отойду на пять минут, — сказал он. — Мне нужно жене позвонить. Если Татьяна Геннадьевна освободится — я буду в коридоре.
— Конечно, — кивнула секретарь, занимая свое место и снова открывая пасьянс.
Саблин кинулся в коридор, на ходу вытаскивая из кармана мобильник и ища в активе номер дежурной части, попутно пытаясь вспомнить, когда, какого числа состоялся его разговор с Тасконом. Что сказал Лев Станиславович? Что он ездил в больницу к Изабелле Савельевне. И потом, вернувшись в Бюро, он наверняка заходил к Светлане и рассказывал, как там дела у Белочки. Не мог не зайти. Значит, Света должна точно помнить, в какой день это было.
Он сбросил уже найденный номер дежурной части и позвонил Светлане. Она немало подивилась такому странному вопросу, но, конечно же, вспомнила: Лев Станиславович заходил к ней с известиями из больницы, где лежала Сумарокова, в понедельник на прошлой неделе. А на следующий день, во вторник, она уже сама ездила навестить больную. Теперь можно было звонить в дежурную часть с вопросом: кто дежурил в составе следственно-оперативной группы в сутки с утра прошлого воскресенья до утра понедельника.
— А вам зачем? — удивился дежурный. — Случилось что?
— Да мне справочку надо навести по одному происшествию, на которое эта группа выезжала.
— А-а-а, — протянул дежурный, — понятно. Сейчас гляну.
Через минуту Саблин сунул телефон в карман, чувствуя, как между лопатками стекает струйка пота.
Глеб. Глеб Морачевский. Сын Татьяны Геннадьевны Кашириной.
Теперь все сложилось. Она знала. Она все знала о своем сыне и оберегала его, как могла. Но настырный Саблин подобрался к тайне рицина слишком близко, и она решила натравить на него Вихлянцева, чтобы отвлечь от мыслей о яде и о том, кто и зачем его использует. И ей это удалось. Более чем удалось. Но… все-таки не совсем удалось, потому что он продолжал думать о рицине и об убитых им людях, и периодически звонил то Глебу, то ей. Надо же! Именно Глебу он рассказал о своем открытии, именно его попросил подумать, что можно предпринять с точки зрения экспертизы, чтобы проверить остальные случаи, которые были или еще будут в Северогорске. Вот Глеб, наверное, смеялся над доверчивым наивным начальником Бюро судмедэкспертизы!
Каширина поняла, что он не унялся. И решила просто-напросто упечь его в тюрьму за убийство. А если и не упечь, то как минимум потрепать нервы настолько, что о рицине он и не вспомнит в ближайшие несколько лет. Хороший план! Блестящий! Вот почему Вихлянцева убили таким способом, который вполне определенно указывал на медика. А кто из медиков мог желать смерти этому придурку? Да конечно же только он, начальник Бюро судебно-медицинской экспертизы. Ай да Татьяна Геннадьевна! Женщина-мать. Даже Вихлянцева не пожалела, пожертвовала как разменную пешку, лишь бы своего добиться. Интересно, как ей удалось его завербовать себе в помощь? Не могла же она открыть ему истинную причину, по которой просила его начать травлю Саблина. Значит, что-то наврала. Или…
Господи, какой же он идиот! Это же лежит на поверхности! Леня Чижов… Да какой, на хрен, Леня Чижов! Любовником Кашириной был именно Юрий Альбертович Вихлянцев, а вовсе не водитель Ленчик. Вихлянцев-то и в Бюро появился после перевода Кашириной из областного центра. Значит, она с собой не только водителя приволокла, но и любовника. «Все свое ношу с собой», как говорили древние латиняне. И когда ей понадобилось отвлечь Саблина от проблемы рицина, она просто сказала Юре, что пора ему уже становиться начальником Бюро, и расписала целый план, как свалить Саблина, и подсказала, как организовать прокурорские проверки, и много чего другого, наверное, насоветовала. С одной стороны, Каширина, с другой — Журенко, оба советовали, оба помогали, оба поддерживали, каждый в меру своих сил и пакостности характера. А Юрочка плясал под их дудку и методично выматывал Саблину кишки.
А потом Каширина решила, что пора прекращать этот цирк и принимать кардинальные меры. Вероятно, для нее, как и для самого Саблина, участие Журенко в этой авантюре оказалось совершенно неожиданным. Глеб ей об этом рассказал, точно так же, как рассказал самому Саблину. И она решила Саблину перекрыть кислород окончательно, а заодно и от любовника избавиться. Вот только как…
Он вспомнил.
Он вспомнил, где и когда видел глаза Лени Чижова, светлые, холодные и равнодушные. Это были глаза деда Анисима. Это были его собственные глаза, глаза Сереги Саблина, которые тетя Нюта советовала ему прятать от людей. Глаза человека, который может убить и не будет в этом раскаиваться. Леня Чижов убивал. Он ведь бывший контрактник, служил в «горячих точках». Дед Анисим убивал, он воевал, он боролся с бандитами. А он, Саблин? Нет, не убивал. Но бил. Жестоко. До крови. И никогда не раскаивался в этом.
— Сергей Михайлович! — из-за двери, ведущей в приемную Кашириной, выглянула секретарь и поманила его рукой. — Татьяна Геннадьевна освободилась и ждет вас, заходите.
И что теперь делать? Молчать. Ждать. Смотреть, что будет дальше. Потому что предпринимать все равно ничего нельзя. Каширина не позволит, чтобы с ее любимым мальчиком случилась беда.
Он быстрым шагом вернулся в приемную, взял брошенную на стул папку с документами и вошел в кабинет помощника мэра по безопасности.
Как в темный жуткий провал пропасти бросился…
Ничего не происходило. Не было заметно никакого движения. Никуда. Дело об убийстве Юрия Альбертовича Вихлянцева буксовало. Зампрокурора города Журенко и еще кто-то из руководителей следственного комитета, имени которого Саблин так и не узнал, продолжали давить на следователя, который упорно делал вид, что предпринимает все необходимые шаги для того, чтобы прищучить Саблина, и все вертелось вокруг собственной оси и никуда не продвигалось. В конце концов, руководству это надоело, и дело передали другому следователю, более, на их взгляд, послушному и понятливому. И все началось сначала: допросы через день, алиби, мотив, способ совершения преступления…
Правда, областное Бюро прислало нового сотрудника на должность заведующего отделением экспертизы трупов, и Саблину стало полегче. Но только в смысле работы. На душе у него было тягостно и холодно. Он ждал.
Ждал, что Каширина нанесет очередной удар. Ждал каждый день, каждую минуту, пытался представить себе, что еще она могла бы придумать, чтобы спасти сына. Нервы были натянуты до предела, давление то и дело поднималось до поистине устрашающих цифр, Саблин глотал таблетки горстями и пытался настроить себя на готовность отразить удар, каким бы он ни был.
Получалось плохо. Поэтому когда байкер-художник Максим выступил со своим довольно неожиданным предложением прийти в городской парк на празднование «Последнего звонка», Саблин точно так же неожиданно для самого себя согласился.
— Ну чего ты сидишь, как сыч! — уговаривал его Максим. — На тебя уже смотреть страшно. Живой труп, ей-богу. А будет классно, вот увидишь! Наша школа постаралась, проявила инициативу, и в парке будут праздновать выпускные классы не только нашей, но и еще двух школ и Второй гимназии. Меня отрядили организовывать художественную часть, то есть оформление, концерт, конкурсы, ну и всякое такое по моей специальности. Я же страх какой креативный! — Макс заразительно рассмеялся. — Тебе полезно будет.