твенно, поэтому массовое сознание деаноблировало его происхождение, подчеркивая доступность данной модели поведения. Вследствие этого и власть, отдавая должное заслугам великого воителя, не старалась возвысить героя над остальными. Эдуард III не жаловал командующему войсками титулы, не устраивал в его честь торжества и богослужения, он награждал его, но не больше, чем других отличившихся в боях. Последнее вовсе не означает, что король проводил в отношении Ноллиса какую-то осознанную политику, выстраивая его образ как пропагандистский. Дело вовсе не в этом, а в том, что король, как и другие англичане, не нуждался в появлении исключительного героя, заслуги которого перед отечеством следовало бы оценивать по особой шкале. Ноллис — лишь временно лучший из многих, но и другим может повезти не меньше, чем ему.
В отличие от свойственного англичанам гипертрофированно позитивного восприятия «своих» французские авторы в большей степени были склонны к своеобразной критике соотечественников. Воспринимая англичан как безусловное зло, хронисты и авторы политических трактатов представляли войну божественной карой, посланной французам за их прегрешения. Специфика французского национального самосознания, отраженного в пропагандистской литературе того времени, заключается в том, что причины бедствий Франции и виновные за злоключения ее жителей ищутся не столько во вражеском лагере, сколько в стане соплеменников. Внимание полемистов сосредотачивается главным образом на поведении соотечественников, на их нравственном облике, на проблеме соответствия представителей сословий Французского королевства их социальным функциям: парадоксальным образом критика современного французского общества, не унаследовавшего добродетели и доблести предков, становится доминантной темой антианглийской литературы[1232]. В ситуации переживания политического кризиса общество нуждалось в появлении лидера, способного стать его организующим центром. Миф о Дюгеклене — это миф о посланном Богом спасителе Франции. Как избранник, как благодать, как чудо, он стоит рядом с троном, защищая и поддерживая его, он залог успеха французского воинства, элемент, необходимый для существования и процветания королевства. Он возносится над французским рыцарством, примыкая к сонму героев. У него не может быть подражателей, поскольку его пример уникален. Он сразу отрывается от той среды, из которой вышел, переставая быть просто верным под данным и отличным солдатом. При этом, подобно образу Ноллиса, он также объединяет подданных французской короны на службе истинному государю, но объединяет не как пример для индивидуального подражания, а как лидер, ведущий народ за собой.
Глава 4.Чужие среди «своих» и свои среди «чужих».Образ Ричарда II: каким не должен быть «истинный» король Англии
Сравнивая соотечественников и их противников по одним и тем же параметрам, англичане, преимущественно, приписывали представителям своего народа позитивные, а чужого — негативные характеристики. В результате «свои» наделялись определенным набором добродетелей, а враги — столь же определенным набором пороков и недостатков. В этой связи любопытно проанализировать случаи явного отступления от «нормы» распределения характеристик, связанные с казусами появления «чужих», а точнее, врагов внутри сообщества «своих».
Несоответствие поведения персонажа «норме», определяемой принадлежностью к тому или иному лагерю, вынуждает хронистов либо отказываться от логической связи между параметрами, либо искать логику внутри самого несоответствия и сделать в системе поправку, предусматривающую его возникновение. При этом исключение из «нормы», несоответствие правилу может еще больше подчеркивать само правило. В качестве примера можно указать на историю кары, постигшей в 1379 г. утративших «типичное» для английских воинов благочестие и погрязших в грехах Джона Эрандела и его спутников. Отряд Джона Эрандела захватил женский монастырь в Нормандии и не только расположился в нем, но и начал творить там различные греховные деяния: англичане насиловали монахинь, послушниц, жительниц окрестных деревень, совершали святотатства в церквях и всячески оскверняли находившиеся там святыни. Но преступление не осталось безнаказанным: Бог решил покарать совершивших столь тяжкие прегрешения. Когда англичане отплыли из Нормандии в Бретань для оказания помощи герцогу Бретонскому, разыгралась страшная буря. Однако предводители других английских отрядов: Генри Перси, Хью Кавли и другие, действия которых во Франции отличались благочестием и уважительным отношением к мирному населению, не пострадав, сумели достичь Бреста вместе со своими людьми. Эрандел, видимо, являвшийся, с точки зрения рассказывающего эту историю Томаса Уолсингема, закоренелым грешником, вместо того чтобы молиться (как это сделал в 1347 г. попавший в шторм король Эдуард и как повел бы себя любой истинный христианин), выбросил за борт захваченных в Нормандии женщин. Хронист предполагает, что он желал облегчить суда, но неудивительно, что это не помогло — все его 25 кораблей разбились о скалы Ирландии. Любопытно, что погибли только рыцари, в том числе и сам Эрандел, и их оруженосцы, простые же солдаты, видимо, неповинные в преступлениях своих командиров, были спасены местными жителями[1233]. Уолсингем не забывает добавить, что в той буре пострадали не только провинившиеся перед Богом англичане: заодно с ними Всевышний нанес огромный урон французскому и испанскому флотам[1234]. Этот эпизод свидетельствует не только о неизбежной каре, настигающей всех грешников, но и как бы уравнивает судьбы неблагочестивых англичан и их врагов. Не соблюдающие правила справедливой войны англичане автоматически исключаются из «чистого воинства» защитников справедливости.
Гораздо чаще, чем вынесение Всевышним судией смертных приговоров грешникам из числа англичан, встречаются упоминания о предупредительных знамениях, после которых «свои», отступившие с праведного пути, благополучно возвращаются к благочестивому поведению. Напомню, что один из центральных сюжетов «Бридлингтонского пророчества» связан с недостойными поступками Эдуарда III, в наказание за которые Бог отвернулся от государя, и третья экспедиция короля во Францию была крайне неудачной[1235]. Но, осознав, как предполагает автор «Пророчества», что личные грехи и ошибки несут несчастья всему народу, король Эдуард решит изменить свою жизнь: он накажет дурных судей, издаст хорошие указы, прекратит поборы, перестанет вымогать деньги у подданных, станет делать вклады в церкви и монастыри. В результате к нему снова вернется военная удача[1236]. При помощи подобных примеров английские авторы, не оспаривая постулата о неисповедимости путей Господних, не упускали возможности установить прочную зависимость между деятельностью короля в Англии и успехами королевских войск. Бог дарует победу над врагами своему избраннику, поскольку тот ведет добродетельный образ жизни и заботится о подданных. Средневековый провиденциализм предполагал следующую логику: Господь, которому открыта судьба каждого, доверяет корону Франции английским королям, поскольку они благочестивы и справедливы. Но как только избранник отступал с пути праведного, грозные знамения неизменно указывали на гнев Всевышнего.
Совершенно очевидно, что монарх, который не только несет ответственность за судьбы подданных, но как бы является олицетворением всего народа, практически не способен стать примером несоответствия качествам, присущим возглавляемой им общности. Тем интереснее образ Ричарда II, представленного в историографии ланкастерского периода «нетипичным государем».
В 1377 г. в пред дверии юбилейных торжеств, связанных с пятидесятилетием правления старого Эдуарда III, которого современники еще при жизни сравнивали с легендарным королем Артуром, но который в последние годы все больше и больше разочаровывал подданных, англичан прежде всего волновал вопрос о том, каким суждено стать грядущему царствованию наследника престола юного принца Ричарда. Дело в том, что старший сын старого короля, прославленный Эдуард Черный принц, с именем которого подданные английской короны в первую очередь связывали надежды на триумфальное завершение войн с Францией и Шотландией, умер за год до этих событий.
Эдуард III ушел из жизни за несколько дней до истечения срока перемирия с Францией. Королем Англии и Франции был провозглашен десятилетний Ричард II, подданным которого оставалось лишь надеяться на то, что молодой государь когда-нибудь станет правителем, равным отцу и деду[1237]. Впрочем, эти надежды можно увидеть лишь у тех авторов, которые не дожили до конца правления этого монарха. Остальные же историки, экстраполируя знания о дальнейшем ходе событий на прошлое, стремились с самого начала изображать правление Ричарда как печальный контраст тому, чего ждали от внука Эдуарда III и сына Черного принца.
Ричард II унаследовал от деда не только корону Англии, но также законное, с точки зрения его подданных, право на Французское королевство, а также суверенитет над Шотландией. И, как истинный государь, он был обязан защищать это право, данное ему Богом. Однако за годы его правления было организовано лишь две крупных военных кампании, при этом обе пришлись на юность короля, когда тот находился под сильным влиянием Совета во главе с его дядей Джоном Гонтом. Первой экспедицией стал бесславный поход епископа Нориджского 1383 г. Вторая кампания была организована в 1385 г. для обороны самой Англии от нападения шотландцев и французов. Действовавшие в союзе враги (на помощь шотландцам было отправлено большое французское войско под командованием адмирала Жана де Вьенна) неожиданно для англичан напали на северную границу Англии. Ричард спешно объявил мобилизацию, в результате которой была собрана огромная армия, возможно, одна из крупнейших в истории средневековой Англии