никло устойчивое представление о том, что войны во Франции сулят каждому англичанину в частности и Английскому королевству в целом материальное благополучие и процветание. Уже на первом этапе войны в Англии возник миф об удачливых простолюдинах, стяжавших в боях не только почет и славу, но также титулы и богатство. По свидетельству историографов, многие молодые люди мечтали повторить карьеру прославленных наемников — Роберта Ноллиса, Джона Хоквуда, Хью Кавли.
Между тем, сколь бы активно ни муссировалась в обществе идея войны как залога процветания англичан, подобные мотивы никогда не могли попасть в официальные, исходящие от двора документы. На каждом этапе любого конфликта английская корона неизменно подчеркивала, что война является всего лишь средством достижения мира. В религиозном сознании людей Средневековья не существовало однозначного противопоставления благ мира горестям войны: нарушение божественного закона и утвержденной через него справедливости трактовалось как нарушение мира и требовало возмещения, пусть даже ценой войны. Без восстановления попранного права мир терял свою ценность и осуждался так же, как и несправедливая корыстная война. Тема порицания любого мира с врагами до полного восстановления нарушенной справедливости была одним из важнейших мотивов английской политической и исторической литературы. Решительному осуждению со стороны приверженцев войны подвергались не только позорный мир с Шотландией 1328 г. или перемирие с Францией 1347 г., но и мир в Бретиньи 1360 г., традиционно трактуемый в историографии как успех английской дипломатии. Только полное восстановление нарушенного права заслуживало заключение мира. Вполне логично, что единственным достойным миром, который английские короли смогли подписать с французами, считался договор в Труа 1420 г., по которому Генрих V провозглашался наследником и регентом французской короны. Примечательно, что после заключения этого договора английский парламент практически перестал финансировать военные кампании во Франции, полагая долг английских подданных перед своим государем выполненным и перекладывая заботы по подавлению «мятежей» на континенте на самих французов.
На фоне такой стабильности официальной идеологии, нашедшей отражение и в исторической концепции хронистов, уместно задаться вопросом, привнесли ли войны XIV–XV вв., в частности Столетняя война, что-то радикально новое в национальное самосознание англичан, можно ли считать, что они повлияли на английскую национальную идентичность как-то иначе, чем, допустим, предшествующие войны с Францией или Шотландией. На мой взгляд, главное отличие войн позднего Средневековья от предшествующей эпохи заключается в формировании представлений о неком государственном интересе, которому должны подчиняться все члены общества, в том числе и правитель. Так, Столетняя война, которая началась и репрезентировалась как типично феодальный династический конфликт и, со всей очевидностью, внешне преследовала цель восстановить законную власть Плантагенетов и их потомков над французским троном, в какой-то момент стала делом каждого англичанина. Если попытки Эдуарда III заключить мир с Францией до достижения конечной цели войны воспринимались прежде всего как отказ от борьбы за свое право, то аналогичные действия Ричарда II трактовались в качестве национального предательства, что в итоге обернулось для него потерей английской короны. При этом англичане явно испытывали амбивалентные чувства по отношению к «своей» Франции. С одной стороны, они жаждали ее завоевания, с другой — универсалистские устремления короны к объединению островных и континентальных владений наталкивались на явное желание англичан закрепить политическую обособленность своего народа. Сопротивление англичан угрозе политического объединения с иными подданными своего короля распространялось в первую очередь на французов, в то время как перспектива «слияния» с другими населяющими Британские острова народами была менее пугающей. Примечательно, что именно в периоды наивысшего военного успеха на континенте английские короли под давлением парламента издавали «оградительные» статуты, закреплявшие «национальную замкнутость» Английского королевства.
Говоря о формировании в английском обществе в ходе войн XIV–XV вв. представления о неком государственном коллективном интересе, важно отметить возникновение на последнем этапе Столетней войны представлений о новом смысле и, соответственно, новых целях английской внешней политики. В это время отдельные авторы начали утверждать, что истинное счастье Англии заключается не в обладании французской короной, но ограничивается Британскими островами и морскими просторами. Таким образом, можно утверждать, что принципиальное отличие в восприятии войн XIV–XV вв. по сравнению с предшествующей эпохой заключается в том, что важнейшим объектом внешней политики становится государство Англия, ее «национальные» интересы, а не устремления государей или защита некой абстрактной справедливости.
Еще одно изменение в восприятии вооруженных конфликтов, лишь наметившееся в эпоху позднего Средневековья и получившее дальнейшее развитие в период Нового времени, связано с пониманием войны как «нормальной» составляющей внешней политики. В период XIV–XV вв. осмысление любой войны традиционно сопровождалось рассуждениями о грехах, божественной каре и борьбе за справедливость, но, тем не менее, уже ясно наметилась тенденция к признанию военных действий законным и «естественным» способом отстаивания национального интереса и достижения поставленной цели; всего лишь более радикальной, чем дипломатические переговоры, формой внешней политики.
В периоды длительных внешнеполитических конфликтов, когда сообщество нуждается в «доказательствах» унаследованного от предков превосходства над противниками, неизменно усиливается интерес историографов и простых «обывателей» к героическому прошлому. Коллективное представление англичан эпохи Столетней войны о прошлом обладает типичным набором характеристик, присущих большинству этнополитических мифов (например, идентификацией этнических предков с каким-либо «славным» народом, хорошо известным по сочинениям древних авторов или фольклорным преданиям; преувеличением различного рода «достижений» предков и т. д.). Из общего свода памяти о прошлом общество в определенной ситуации избирало наиболее актуальные и злободневные эпизоды своей истории, которые со временем могли предаваться забвению или радикально переосмысляться.
Помимо повышенного интереса к далекому мифологизированному прошлому хочется отметить столь характерную для военной истории мифологизацию настоящего или недавнего прошлого. Мифологизация предводителя или героя играет важнейшую роль в жизни любого сообщества, особенно в кризисные периоды, способствуя его сплочению и мобилизации. При этом мифологизированный образ героя становится не только объектом почитания, обретая некие сакральные функции, но и примером для подражания, являя собой концентрацию актуальных положительных характеристик. Подобное происходит не только с героями прошлого (например, с королем Артуром), но и с современниками (Робертом Ноллисом, Бертраном Дюгекленом, Генрихом V, Жанной д'Арк), постепенно утрачивающими в массовом сознании черты реальных людей и приобретающими символические характеристики.
Наконец, хочется подчеркнуть, что в английской историографии классического и позднего Средневековья происходит складывание некоего постоянно воспроизводящегося и передающегося от поколения к поколению канона повествования о прошлом. Английские историографы «присваивают», включают в историю своего народа прошлое и завоеванных племен (бриттов, валлийцев), и завоевателей (римлян, датчан, нормандцев), выстраивая единое непрерывное повествование, которое, являясь по сути историей не столько народа, сколько земли, тем не менее играет важнейшую роль в национальном самосознании. В свете выстраивания непрерывной истории показательны изменения, произошедшие с рассказами об англо-французских отношениях в период правления Ричарда II. Первоначальное резкое осуждение внешнеполитического курса Ричарда историками-современниками, в особенности приверженцами дома Ланкастеров, сменяется полным переписыванием хронистами второй половины XV в. истории столетней давности. В их трудах конец XIV в. предстает очередным победоносным этапом войны, ознаменованным проведением организованных королем крупномасштабных кампаний во всех традиционных для английской внешней политики направлениях (во Франции, в Шотландии, на Пиренеях и во Фландрии), что свидетельствует о некой унификации представлений об английских государях и формировании идеализированных образов патриотов-победителей.
Из разобранных выше международных конфликтов только войны за суверенитет над Шотландией в Новое время были непосредственно генетически связаны со средневековыми баталиями. Права английских королей на французскую корону, декларируемые вплоть до 1801 г., уже при Генрихе VII воспринимались как не более чем формальные притязания. После 1453 г. английские короли неоднократно начинали, а еще чаще грозились начать кампании, официальная цель которых указывала на стремление вернуть континентальные владения предков. Однако на практике все эти акции имели под собой иные конкретные и вполне обозримые цели. Тюдоровские и стюартовские войны за французскую корону меньше всего были вызваны именно желанием за эту корону воевать. Впрочем, показательным является неизменное апеллирование не только носителей власти, но и рядовых англичан к риторике возобновления старой войны. В этом можно видеть не только традиционный поиск законного обоснования для начала войны, но также призывы повторить достижения предков, оправдать принесенные ими жертвы.
Оставшиеся в далеком прошлом войны XIV–XV вв. приобрели для исторической памяти англичан Нового и Новейшего времени иное значение, чем для их предков. Перестали быть актуальными не только идеи восстановления попранного права и высшей справедливости, но также и реальные материальные награды, полученные отдельными подданными английской короны, и территориальные приобретения государства. В перспективе восприятия и представлений о прошлом существенными оказались в первую очередь победы, одержанные при Слейсе, Креси, Невилле-Кроссе, Пуатье, Нахере и Азенкуре, свидетельствующие о доблести англичан, способных разгромить любого противника. В настоящее время упоминания об этих победах не только не подразумевают рассуждений о причинах и итогах войн, в ходе которых они были одержаны, но и вообще редко направлены непосредственно на активизацию патриотических настроений в обществе. Героические эпизоды Столетней войны обрели символическое значение, понимание которого основано на культурной традиции.