Официальная пропаганда английской внешней политики
Исследуя коллективные представления англичан XIV–XVI вв. о Столетней войне и других внешнеполитических конфликтах этого периода — их причинах, результатах, положительных и отрицательных аспектах, нельзя оставить без внимания попытки королевской власти повлиять на сознание подданных, навязывая им собственное восприятие действительности. Разумеется, следует учитывать то, что в эпоху Средневековья не существовало теории пропаганды (как и не существовало какого-либо термина или понятия, обозначающего это явление), что методы, при помощи которых она осуществлялась, не были четко разработаны и изучены (подчас организаторы действовали, опираясь исключительно на свою интуицию, превращаясь, в случае успеха, в изобретателей некоего ноу-хау[462]). Стоит принимать в расчет низкий уровень грамотности и элементарное отсутствие «средств массовой информации», а также единой коллективной аудитории.
В этой главе я постараюсь разобрать самые очевидные и, на мой взгляд, наиболее эффективные методы, к которым прибегала английская корона с целью формирования определенного «общественного мнения» по тем или иным внешнеполитическим вопросам. В качестве основных источников в этой части работы используются королевские прокламации, проповеди, геральдические и нумизматические материалы, описания публичных церемоний и т. д.
Визуальные средства пропагандыРепрезентация власти над Англией и Францией на гербах, монетах и печатях английских государей
26 января 1340 г., на следующий день после начала отсчета четырнадцатого года его правления в Англии, Эдуард III формально принял титул короля Франции, юридически оформив свои притязания наследника французской короны. В эпоху Средневековья для репрезентации титула существовало два основных способа. Первый заключался в простой декларации (например, «король Англии, герцог Аквитании, лорд Ирландии и пр.»), второй подразумевал использование геральдической символики, непосредственно связанной с принимаемым титулом.
Герб, представлявший визуальное провозглашение прав короля, распространялся повсеместно: на знаменах, военном снаряжении, стенах домов, бортах кораблей, на одежде, посуде, наконец, что особенно важно, на печатях и монетах. В своем исследовании М. Майкл предполагает, что мать короля Изабелла Французская, а возможно, и сам Эдуард уже добавляли французские лилии (fleurs de lis) к английским львам,[463] разместив первые в менее почетных втором и третьем полях щита, подчинив их таким образом английскому гербу.[464] Это шаг вызвал критику со стороны Филиппа VI, заявившего, что «большое Французское королевство» не должно подчиняться «маленькой Англии».[465] Приняв титул французского короля, Эдуард немедленно поменял местами лилии и львов,[466] отведя таким образом французской короне главные четверти герба. Скорее всего, эта история является не более чем анекдотом, объясняющим странное, с точки зрения англичанина, решение короля, отдавшего предпочтение французским геральдическим символам перед исконными английскими. Подобное символическое распределение мест, занимаемых двумя коронами в гербе, оставалось неизменным даже в период с 1360 г. по 1369 г., когда Эдуард формально отказался от титула французского короля. Следует отметить, что специалисты по английской геральдике считают Эдуарда III первым англичанином, разделившим свой герб на четверти.[467]
Итак, 1340 г. положил начало новому отсчету времени царствования Эдуарда III, став четырнадцатым годом его правления в Англии и первым — во Франции. Чеканка монет и скрепление документов новыми печатями с новой титулатурой и новым гербом усиливали правомерность притязаний Эдуарда на французскую корону. По мнению У. Ормрода, отсутствие этих «доказательств» обладания титулом за период с 1328 г. по 1340 г. предопределило отказ Эдуарда от идеи именовать себя следующим после Карла IV государем Франции, что позволило бы ему вести отсчет правления в этом королевстве с 1328 г.[468] Показательно, что уже весной 1340 г. в частных петициях к королю преобладало обращение «Эдуарду, королю Англии и Франции», вытесняющее старую формулировку «господину нашему, королю».[469]
Я сознательно лишь кратко остановлюсь на анализе такого благодатного для исследования визуальной пропаганды материала, как иллюминированные манускрипты,[470] поскольку эти в прямом смысле драгоценные книги и особо важные хартии предназначались для очень узкого, можно сказать, элитарного круга потребителей. К тому же в данном случае речь скорее может идти об открытой декларации каких-либо идей или намерений заказчика, чем о формировании мнения или позиции реципиента. В качестве примера можно привести подаренный лордом Тальботом в 1445 г. Маргарите Анжуйской, жене Генриха VI, сборник поэм и романсов с чудесными миниатюрами, часть которых иллюстрируют династические права ее мужа на короны Англии и Франции. Богато декорированные письма, посылаемые английскими королями противникам и союзникам, а также другие важные бумаги, которыми обменивались государи, подчеркивали вербальные требования и заверения. И хотя традиция иллюминировать важные документы существовала по всей Европе, тем не менее можно выделить некоторые региональные особенности. Так, если во Франции было принято декорировать обычными чернилами инициалы и некоторые буквы в тексте, то в Англии украшения официальных писем выполнялись в стиле книжных миниатюр. Как правило, разрисованный инициал был связан с обрамляющим текст абстрактным, но чаще всего хорошо продуманным и, безусловно, репрезентативным орнаментом. Например, экземпляр договора в Труа, хранящийся сейчас в Национальном архиве Франции, был по французской традиции декорирован чернильным рисунком, а не иллюминирован. Однако простота формы не означала простоту содержания. Внутри левой части инициала «H» были размещены, одна над другой, три лилии, а внутри наклонной линии — три льва, что символизировало примирение и объединение Англии и Франции под властью Генриха V. Инициал украшен венцом из листьев английского дуба и опять-таки французских лилий. Вдоль обода короны размещались слова «вера, мир, правосудие» («fides, pax, iusticia»), которые не только указывали на главные принципы нового царствования, но, подобно другим декоративным элементам, являлись аллегориями. Дело в том, что во время сессий Констанцского собора (1414–1418 гг.) Генрих V часто упоминался под именем Justicia, между тем fides традиционно ассоциировалась с Францией и символизирующими ее геральдическими лилиями (fleurs de lis). По мнению известного французского историографа XIII в. Гильома из Нанги, три королевские лилии символизировали fides (веру), sapientia (мудрость) и militia (воинство), при этом вера среди них была наиглавнейшим элементом.[471]
Пропагандистскую символику содержали также важнейшие хартии, предназначенные для распространения в Англии (ниже я подробнее остановлюсь на том, как Эдуард III заботился о формировании благоприятного отношения к войне у своих английских подданных). Так, например, хартия, полученная городом Бристолем в 1373 г., была иллюминирована портретом короля в короне из цветов лилии (fleurs de lis), со скипетром и в коронационном одеянии французских королей (длинной голубой робе, расшитой золотыми лилиями), рядом размещалось два герба (старый английский герб с тремя львами и новый, разделенный на четыре поля). Хартия о привилегиях, выданная Ричардом II в 1380 г. Кентербери, также помимо украшенного инициала «R» была декорирована тремя гербами: старым английским, французским и новым английским, разделенным на четверти. В XV в. лилии стали настолько привычным символом английских королей, что их изображения включались в хартии или патентные письма, содержание которых было весьма далеким от международной политики. В качестве курьезного примера можно привести разрешение, выданное Генрихом VI кембриджскому колледжу св. Михаила 1 февраля 1425 г. на выкапывание канавы в конце сада: инициал «H» был украшен пятью лилиями, выполненными чернилами в соответствии с уже укоренившейся в то время в Англии французской традицией.[472] Однако, сколь бы интересным и богатым ни представлялся материал книжных и документальных миниатюр, для изучения «массового сознания» важнее сосредоточиться на анализе тех видов пропаганды, которая была ориентирована на более широкие слои населения.
При исследовании использования титулатуры английских королей в официальных документах следует особо обратить внимание на фактор ее зависимости от региональной направленности: так, в бумагах, адресованных новым подданным на континенте, титул французского короля стоял перед титулом английского («rex Francie et Anglie»), в то время как в документах, касающихся дел в Англии, Шотландии и Аквитании, порядок титулов был обратным: «rex Anglie et Francie».[473] Интересно, что на новых большой и личной печатях, созданных в Англии летом 1340 г. и предложенных королю после его возвращения с континента, титул герцога Аквитании для краткости опускался, поскольку сама французская корона, в юрисдикции которой находилась Аквитания, становилась владением Эдуарда III.[474] Однако, по скольку сам Эдуард и его подданные в Аквитании, в первую очередь жители Гаскони, воспринимали этот регион как часть английских владений, король настоял на выделении данного региона в своей титулатуре: «Король Франции и Англии, господин Ирландии и герцог Аквитании» («Rex Francie et Anglie dominus Hibernie et dux Aquitannie»). Для того чтобы продемонстрировать всю важность для самоидентификации гасконцев официальной репрезентации их обособленности от французской короны, можно привести тот факт, что и после 1340 г. сенешаль Гаскони продолжал использовать старую английскую печать, в которой отсутствовали лилии.[475] Впрочем, в письмах, адресованных Эдуарду III летом 1340 г., гасконские дворяне и общины именовали его «rex Francie et Anglie».[476] Местную титулатуру Эдуард использовал и по отношению к другим французским регионам. Например, отвечая в 1350 г. на петицию нормандских лордов (которые, будучи притесняемыми Иоанном II, решили обратиться с просьбой о защите к другому обладателю титула короля Франции), Эдуард именует себя герцогом Нормандии.[477] Как полагает Дж. Ле Патурель, такое разнообразие в титулах свидетельствует об определенной «провинциальной стратегии» Эдуарда III, поддерживающего сепаратистские настроения во Фландрии, Бретани, Нормандии и других регионах Французского королевства.[478] Одним из самых интересных примеров использования локальной титулатуры является ситуация, возникшая вокруг Кале. Юридически город Кале, находившийся на территории вассального от герцогства Бургундского графства Артуа, становился владением Эдуарда III сразу же после принятия им титула короля Франции. Однако договор в Бретиньи изменил ситуацию, поскольку Эдуард, лишаясь титула французского короля, получал в суверенное владение ряд новых земель. Например, на севере он получил графство Гин, Кале и соседний с ним город Мерк. Юрисдикция этих земель была уподоблена юрисдикции над графством Понтье, которым Эдуард владел по праву наследования. В 1360 г. была создана большая печать «la sovereinte de Pountif, Gynes, Merk et Caleys».[479]
Порядок следования титулов на большой королевской печати («Rex Francie et Anglie dominus Hibernie et dux Aquitannie»), так же как и расположение лилий и львов, указывал на доминирование французской короны. Поэтому неудивительно, что вскоре после объявления парламенту о принятом в Генте решении провозгласить себя королем Франции Эдуард был вынужден издать статут о сепаратном владении своими королевствами, призванный успокоить его английских подданных.[480] По требованию парламент а Генрих V подтвердил данный статус после заключения мира в Труа в 1420 г.[481]
При Ричарде II усилилась тенденция помещать титул короля Англии перед титулом короля Франции, как в домашних, так и в дипломатических делах. Закрепление Генрихом IV этого порядка в королевских печатях свидетельствует о временном отказе данного короля от активной внешней политики, а также о его желании сделать акцент на пропаганде законности своего восшествия на английский престол. После заключения мира в Бретиньи Эдуард III официально отказался от титула короля Франции, поэтому в легенду на королевских печатях было внесено изменение: с 1360 г. по 1369 г. королевский титул звучал как «rex Anglie dominus Hibernie et Aquitanniae». Впрочем, старые печати не были уничтожены и к их употреблению вернулись уже в 1369 г.
Судьба английских монет рассматриваемого периода повторяет историю с печатями. После 1340 г. на них также изменилась легенда. Старая надпись «Edwardus rex Anglie» сохранилась только на медных пенсах, в то время как на серебряных и золотых монетах легенды гласили «rex Anglie et Francie et dominus Hibernie». На период с 1360 г. по 1369 г., в соответствии с уже упомянутыми последствиями мира в Бретиньи, в легенды на монетах также были внесены временные изменения.[482] Особое внимание Эдуард III и его старший сын, носящий титул герцога Аквитании (Dux Aquitanie) (после мира в Бретиньи титул Dux был заменен на Dominus или Princeps,[483] что указывало на особый статус княжества, отныне независимого от французской короны), уделяли пропаганде законности своей власти во французских землях. Стоит подчеркнуть, что для популяризации собственных монет, предназначенных для хождения на континенте, английские короли всегда следовали образцам монет, отчеканенных их противниками, которых они отказывались признавать французскими королями. Например, золотой экю Эдуарда III является точной копией монеты Филиппа VI, включая щит со старым французским гербом (semé-de-lis), за исключением легенды (в отличие от Филиппа, именовавшегося «Francorum rex», Эдуард титуловал себя «Anglie et Francie rex»).[484] Возможно, таким образом английский король желал подчеркнуть свой статус правителя Франции, а не французов — государства, а не народа. Эдуардом III также были отчеканены пол-экю и четверть экю, не дошедшие до нашего времени. На золотых флоринах Эдуарда III,[485] впрочем, как и на всех других золотых монетах, титул французского короля никогда не упоминался без титула английского, хотя для экономии места имя самого короля нередко опускалось. Выпущенный после похода Черного принца 1355 г. léopard d'or по своему дизайну имитировал французский mouton d'or, но агнец на аверсе и лилии, окружавшие крест, на реверсе были в пропагандистских целях заменены на львов.[486] После 1360 г., отказавшись на время от титула французского короля, Эдуард III активно чеканил (на монетных дворах в Бордо, Пуатье, Лиможе и Ла-Рошели) монеты с титулатурой английского короля и сюзерена Аквитании.[487] Так же как и золотые монеты, отчеканенные английскими королями на континенте, серебряные и медные достоинством и дизайном походили на французские образцы. Основное различие сводилось к появлению английских львов, дополняющих или замещающих французскую королевскую символику, а также к принципиально иной легенде.
Говоря о пропагандистской функции английских монет, стоит особо остановиться на золотом нобле Эдуарда III. В начале 1344 г. король издал ряд ордонансов о чеканке новых монет, среди которых были введены в обращение золотой нобль, полнобля и четверть нобля.[488] Помимо новой титулатуры на аверсе первых двух монет был размещен поясной портрет короля, стоящего на корабле, с мечом в правой руке и щитом (с новым королевским гербом) — в левой. Реверс традиционно был украшен розеткой, внутри которой по кругу чередовались увенчанные коронами английские львы и французские лилии.[489] Эти монеты не просто декларировали подданным английской короны новый титул короля, но также пропагандировали саму войну за отвоевание этого титула. Замечу также, что введение в обращение новых золотых монет не обошли своим вниманием большинство английских хронистов эпохи Столетней войны.[490]
Неожиданная гибель в 1422 г. Генриха V и последовавшая вскоре за ней смерть сумасшедшего Карла VI ставили под угрозу соблюдение условий договора в Труа. Умирая, Генрих V оставил ряд распоряжений, в том числе относительно дальнейшего управления английской и французской коронами: регентами Франции и Англии были назначены братья короля Джон герцог Бедфорд и Хэмфри герцог Глостер. И если кандидатура младшего из братьев на должность регента Англии вызвала массу возражений и жарких споров в Королевском совете, в результате которых Глостеру предстояло возглавлять совет вместе со своим дядей кардиналом Бофором, канцлером королевства, то назначение Бедфорда регентом Франции не оспаривалось ни английскими лордами, ни бургундскими союзниками, ни верными миру в Труа французами.
Возглавив администрацию своего племянника во Франции, герцог Бедфорд с самого начала был вынужден прикладывать огромные усилия для того, чтобы сохранить не только владения на континенте, но и саму французскую корону. Значительная часть этих усилий была направлена на пропаганду легитимности прав Генриха VI, а также идеи процветания Франции в союзе с Англией и соблюдения национальных интересов обеих держав. И хотя юридически объединение королевств (под управлением короля Англии и регента Франции Генриха V) было провозглашено в 1420 г., своего расцвета политическая пропаганда достигла только при Генрихе VI. И здесь необходимо напомнить, что даже формально притязания на французскую корону предыдущих английских королей (начиная с Эдуарда III и заканчивая Генрихом V) существенно отличались от прав Генриха VI. До него вся проанглийская пропаганда базировалась на идее противопоставления законной власти правлениям «узурпаторов». Коронация же Генриха VI аргументировалась не столько правами его английских предшественников, сколько указами Карла VI, провозглашавшими незаконнорожденность дофина и переход короны к «английским наследникам». Таким образом, англичане были готовы признать законность если не самого правления представителей династии Валуа во Франции, то хотя бы принятых ими решений. Как заметил по этому поводу Джон Капгрейв, Генрих получил титул французского короля «не по древнему праву, но по новому».[491]
Соответствующее изменение в идеологии нашло отражение в королевской пропаганде. Монеты, отчеканенные при Генрихе V в период с 1417 г. по 1422 г., в соответствии с традицией английских континентальных монет по своему дизайну и достоинству почти ничем не отличались от тех, что чеканил Карл VI; по сути дела, разница сводилась к гербу и легенде. Особо стоит подчеркнуть заботу правителей из династии Ланкастеров о полновесности отчеканенных во Франции монет.[492] В отличие от своих английских соперников «буржский король» Карл VII с самого начала капитулировал перед дефицитом серебра, что не способствовало популярности его чеканных изображений.[493] Разумеется, ведя монетную войну друг с другом, средневековые государи думали не только о тиражировании собственных ликов. Для них было важно само право законного сеньора на чеканку монеты. Именно поэтому Генрих V и герцог Бедфорд были готовы поступиться финансовой прибылью ради утверждения преимуществ своей монеты перед аналогом, отчеканенным от имени дофина. Вплоть до конца XV в. монеты, выпущенные королями Англии, преобладали в Аквитании и Нормандии над монетами королей династии Валуа.[494] Также прослеживается определенная зависимость количества отчеканенных монет от изменений в политической ситуации. Сразу после смерти Генриха V и Карла VI наблюдался резкий скачок в производстве монет, выпущенных по приказу дофина, поспешившего представить свои притязания на королевский титул.[495]
Первые парижские денье (denier parisis) Генриха VI копируют аналог Карла VI. Однако уже в ноябре 1422 г. по приказу герцога Бедфорда была отчеканена новая серебряная монета в два экю (blanc aux deux écus), призванная ознаменовать начало репрезентации в монетах новой двойной монархии. В качестве образца для подражания английские мастера, скорее всего, взяли фламандский leliaert, отчеканенный в 1387 г. в ознаменование союза между Фландрией и Бургундией, на аверсе которого были изображены гербы Фландрии и Бургундии, объединенные словом FLĂDRES. В любом случае blanc Генриха VI отличался как от английских, так и от французских монет: на его аверсе два герба, Франции и Англии, символично объединены именем HENRICUS. На реверсе внутри венка из лилий был размещен крест, справа от которого находилась лилия, а слева — лев, что также символизировало примирение и объединение королевств. Дизайн реверса был заимствован с солида Генриха V, для которого прототипом послужил солид Карла VI (с двумя лилиями по сторонам от креста).[496] Появление годом спустя demi-blanc свидетельствует о сохранении удачного дизайна. В 1427 г. был выпущен золотой ангелот (копирующий по оформлению, но уступающий по достоинству бургундско-фламандскому ange d'or), с ангелом, держащим гербы двух королевств.[497] Главной же монетой Генриха VI стал золотой салют (salut d'or). Его реверс остался таким же, как на салюте Генриха V. На аверсе, как и на аверсе салюта Карла VI, была размещена сцена Благовещения, однако вместо одного герба было изображено два: Дева Мария держит французский герб, а архангел Гавриил — английский.[498] Таким образом, идея мира и объединения на этой монете подкреплялась еще одним аллегорическим прочтением: ангел (Англия) объявлял Деве (Франции) о приходе Спасителя. Аллегорическое изображение Франции в виде Девы, а Англии в виде ангела было весьма традиционным на протяжении всей эпохи Средневековья. Отмечу еще одно важное обстоятельство: подобно тому, как Эдуард III разделил львов и лилии на своем гербе, отведя последним более почетное место, Бедфорд, в соответствии с намеченной еще Генрихом V тенденцией, распорядился отвести левую сторону монеты французскому гербу.
Как и на монетах, символика двойной монархии представлена на королевских печатях. При этом, поскольку Генрих VI был первым английским королем, при котором существовали две независимые друг от друга администрации, впервые произошло «раздвоение» большой королевской печати.[499] На английской печати символы французской и английской королевской власти представлены в соответствии с традицией, заложенной Эдуардом III: на аверсе изображен восседающий на троне Генрих VI, по обеим сторонам от которого представлены английские гербы (львы, разделенные лилиями), на реверсе король — в полном боевом облачении, на коне с мечом и щитом, на котором также размещен английский герб. Французская печать отличается чуть меньшим диаметром, а также тем, что на аверсе слева от короля находится французский герб, а справа — английский.[500] В заключение укажу, что этот визуальный прием, репрезентирующий союз двух корон на монетах и печатях, в дальнейшем не был использован для нужд тюдоровской пропаганды. Зато с алой и белой розами Генрих VII, объединивший их в одну, поступил так же, как Эдуард III с английским и французским гербами.
В правовом сознании людей Средневековья титул государя всегда был прочно связан с сеньориальным правом чеканки монеты. Выпуск денег с изображением, именем и гербом правителя был наилучшим методом репрезентации власти. 15 сентября 1338 г. заключивший с Эдуардом III союзный договор император Людовик Баварский назначил английского короля викарием «всей Германии и Франции, со всеми их провинциями и регионами» («per Allemanniam et Galliam et universas earum provincias sive partes»). Сразу после этого архиепископ Трира от имени всех курфюрстов провозгласил, что «викарий империи обладает той же властью, что и император».[501] Титул викария был нужен Эдуарду прежде всего для того, чтобы набирать на территории империи войска. При этом особо подчеркивалось, что военная служба подданных империи будет осуществляться не на основе вассального долга, а оплачиваться непосредственно за счет викария. Между тем наделение титулом викария внесло определенные изменения в поведение Эдуарда. Созывая под свои знамена вассалов империи, он призывал их сражаться против Филиппа Валуа для отвоевания некогда принадлежавшего империи, но узурпированного французскими королями суверенитета над Фландрией, Камбре и Бургундией.[502] Таким образом, в «германской» пропаганде английский король противоречил сам себе, ибо в качестве короля Франции он претендовал на суверенитет над Фландрией. В 1340 г. в Антверпене Эдуард отчеканил партию золотых и серебряных монет со своим портретом на аверсе и имперским орлом на реверсе.[503] Таким образом, очевидно, что даже номинальный титул, за которым не стояли никакие территориальные посягательства, тем не менее мог способствовать появлению соответствующей монеты.
Заботясь о наследстве Генриха VI, Бедфорд активно занимался популяризацией законности двойной короны своего племянника. В 1423 г. он заказал Лоренсу Кало поэму о генеалогии Генриха VI, которая должна была пояснять картину с изображением фамильного древа молодого короля, начиная с Людовика Святого. Копии этой картины вместе со стихами вывешивались в главных церквях по всей Северной Франции. Сохранилось несколько образцов, самый красочный и искусный из которых содержится в сборнике поэм и романсов, подаренном лордом Тальботом Маргарите Анжуйской. Подобная визуальная пропаганда должна была способствовать осознанию французами законности прав Генриха VI. На картине изображены три колонны, на которых размещены круглые миниатюрные портреты королей. Центральная колонна, названная «Directe ligne de france», начинается с портрета Людовика Святого, затем идет несколько изображений его потомков, снабженных ярлычками с указанием степени родства. Левая колонна с фоном из геральдических лилий, озаглавленная как «ligne collateralle de France», венчается портретом Карла Валуа, представляла, как следует из названия, «боковую ветвь королевского дома». Справа Эдуард I начинает «ligne d'Angleterre», украшенную львами, к которым, начиная с портрета Эдуарда III, добавляются лилии. Колонны заканчиваются портретами Екатерины и Генриха V, после них (непосредственно под Людовиком Святым) находится изображение Генриха VI, которого два ангела венчают двумя коронами. Стоит еще раз подчеркнуть, что в эпоху Средневековья пропаганда, направленная именно на визуальное восприятие, была особенно актуальна. Вполне естественным было решение вывешивать подобные картины в церквях, которые не только являлись местами скопления народа, но также придавали изображениям королей определенную сакральность и святость. Кроме того, в расчете на неграмотное большинство прихожан в церквях зачитывали текст сопроводительной поэмы, которая начинается с обвинений дофина в смерти герцога Бургундского, после чего поэт переходит к прославлению мира в Труа и рассказу о генеалогии Генриха VI. В 1426 г. граф Уорик заказал перевод данного сочинения на английский язык самому известному поэту того времени Джону Лидгейту.
Как уже было сказано выше, пропаганда, направленная на визуальное восприятие, окружала людей со всех сторон: на печатях и монетах, на посуде и стенах зданий и т. д. Как сообщает дневник анонимного парижского горожанина, члены муниципалитета носили во время английской оккупации белые повязки с алыми крестами св. Георгия.[504] В 1424 г. в ознаменование союза с Бургундией Бедфорд приказал изготовить знамена, на которых пересекались кресты св. Георгия и св. Андрея, покровителя Бургундии.[505]
Под 1436 г. в дневнике парижского горожанина после ряда критических замечаний в адрес англичан, которые за все время своего пребывания в столице Франции ничего не сажали и не строили, отмечено единственное исключение из общего правила, а именно поведение регента герцога Бедфорда: «Он повсюду занимался строительством; его характер был совсем неанглийским, ибо он никогда не хотел ни с кем воевать, в то время как англичане по своей природе всегда готовы вести войну с соседями без всякой на то причины».[506] Подобное высказывание как нельзя лучше свидетельствует о реальном отношении англичан к пребыванию во Франции. В большинстве своем они воспринимали пожалованные земли и дома как временные владения, в улучшение которых не стоит вкладывать деньги и силы. Бедфорд же возглавлял то меньшинство, которое реально верило в возможность существования двойной монархии. По всей видимости, Генрих V не случайно назначил именно Бедфорда регентом Франции, ибо невозможно представить человека, сделавшего больше для сохранения континентальных владений Англии. Находясь в Париже, герцог вел себя как законный правитель, оказывая покровительство людям, причастным к искусству и литературе: архитекторам, художникам, поэтам, музыкантам, ювелирам.[507] Для Бедфорда настолько важной была репрезентация Генриха VI именно как короля Франции, что в одном из ордонансов, изданном в Кане в 1423 г., он не только запрещал приписывать королевский титул «тому, кто именует себя дофином», но также называть его сторонников французами, а не арманьяками.[508] Этим указом регент как бы стремился провести наглядное различие между «хорошими», то есть преданными законному государю, французами и не заслуживающими национальной характеристики арманьяками: в данном случае политическая идентичность определяла и заменяла национальную.
Королевские прокламацииПропаганда в церковных проповедях и церемониях
Ранее уже упоминались официальные королевские прокламации, которые Эдуард III приказал распространять в Англии, Фландрии и Франции для разъяснения своим действительным и потенциальным подданным оснований для ведения справедливой войны против Филиппа Валуа, «узурпировавшего его корону». Именно этот принцип обращений ко всем подданным, независимо от их социального статуса и рода занятий, казался Эдуарду настолько эффективным, что он постоянно прибегал к нему на протяжении всего правления. Конечно, Эдуард III был не первым, кто изобрел метод «информационных» писем как инструмента политической пропаганды. Для рассматриваемой эпохи прокламации и обращения к населению осаждаемых городов и крепостей были вполне традиционным явлением; также не вызывали удивления подробнейшие письма к папе или главам соседних государств, основательно разъяснявшие, например, причины начала военных действий. Говоря о том, что Эдуард III уделял особое внимание пропаганде своей внешней политики, я подразумеваю, прежде всего его заботу о формировании общественного мнения среди подданных и союзников. Как заметил Жан Фруассар: «По правде сказать, с тех пор как они [Эдуард и Филипп Валуа. — Е. К.] решили вести войну, оба короля сочли необходимым объяснить и дать понять своим людям причину их конфликта, чтобы каждый скорее стремился поддержать своего господина».[509] Но если во Франции короли, как правило, старались пропагандировать свои идеи через памфлеты,[510] то их английские противники предпочитали другой жанр.
Официальные королевские прокламации (proclamationes, littera), именуемые в историографии информационными письмами (newsletters), предназначались непосредственно для публикации. Они содержали информацию о различных важнейших событиях: о причинах войны,[511] о нападениях врага,[512] победах,[513] перемириях[514] и т. д.[515] Эти обращения должны были вызывать либо гордость за доблестные подвиги соотечественников, либо ненависть к врагу и желание противостоять ему. В последнем случае королевские обращения к подданным могли содержать не только информацию о произошедших событиях, но и предупреждения о вероятных грядущих нападениях. Например, в 1345 г. населению южных графств сообщили, что «король Франции собирает большое войско и огромный флот, чтобы напасть на эту область,[516] в следующем году на север была отправлена информация о грядущем нападении шотландцев,[517] в 1351 г. Эдуард III напоминал о том, что «король Франции не перестает собирать войска для вторжения в королевство Англию».[518] Разосланная в 1356 г. информация также касалась грозящей с континента опасности: вражеские корабли собрались «уничтожить английский флот и вторгнуться в наше королевство».[519] Побочной целью этих предупреждений (помимо подготовки городов и их населения к оказанию сопротивления врагам, которая традиционно включала строительство дополнительных оборонительных сооружений и усиление гарнизонов) было создание образа не абстрактного врага, нарушившего права короля где-то на континенте, а врага, реально угрожающего мирному населению Англии. Потенциальная угроза могла быть описана довольно неопределенно, как «причинение большого зла», или более подробно, как «убийства, грабежи, поджоги и совершение других преступлений» (подобная фраза является топосом в политической литературе); изредка называлась конкретная цель противника: например, «похищение короля Иоанна из наших рук».[520] Эдуард III был твердо убежден в необходимости так или иначе привлекать внимание мирного населения к делам войны, которую он вел. Как рассказывает Томас Уолсингем[521] и как свидетельствуют королевские указы, подобные прокламации распространялись не только в Англии, но и во всех странах, которые так или иначе были вовлечены в войну. При этом примечателен следующий факт: несмотря на то что первоначальный текст составлялся на латыни, «публикации» осуществлялись на национальных языках. Уже в самом начале войны этим языком в Англии стал английский, что было официально закреплено распоряжением короля Эдуарда в 1362 г.
Помимо успешно зарекомендовавших себя информационных писем и прокламаций, предназначавшихся прежде всего для собственных подданных, особым типом пропаганды являлись открытые послания противникам. Например, в 1429 г. для поддержания боевого духа сторонников английского короля, огорченных потерей Орлеана, а также для заверения колеблющихся в незыблемости власти Генриха VI Бедфорд адресовал открытое письмо «Карлу Валуа, привыкшему называть себя Вьеннским дофином, а теперь безосновательно именующему себя королем». В нем он обвинял Карла VII в захвате земель, принадлежавших «естественному и законному королю Франции и Англии (naturel et droiturier roy de France et d'Angleterre)», а также в «принуждении населения этих земель к неповиновению и клятвопреступлению, заставляя их нарушить окончательный мир (la paix finale) между двумя королевствами, Францией и Англией, которые жили в мире и справедливости (qui lors vivoient en paix et bonne justice ou equite)». Герцог делал своему противнику традиционное для англичан (уверенных в собственной правоте, а следовательно, и божественной помощи) предложение разрешить конфликт личным поединком, предупреждая, что в случае отказа вся вина за бедствия, к которым неизбежно приводят войны, падет на него.[522] Еще раз подчеркну, что этот и другие аналогичные вызовы предназначались не столько их непосредственным адресатам, сколько «широким массам», формируя негативный образ противника.
Завершая разговор о прокламациях, следует также отметить широко распространенную традиционную практику обращения к населению вражеских территорий. В однотипных прокламациях такого рода, как правило, четко разъяснялись причины войны, законные права английских монархов и «зловредные козни» их противников, а также содержались обещания сохранить жизнь и частную собственность всем жителям региона, перешедшим на английскую сторону. Информационные письма вывешивали в храмах во всех крупных городах, кроме того, королевские чиновники и клирики зачитывали их в местах скопления народа.
Роль, которую представители клира играли в деле пропаганды войны, следует рассмотреть отдельно. Неизвестно, когда в Англии появилась практика молиться за военные успехи королевского войска. Молитвы за благополучие персоны короля (pro rege) входили в состав ежедневной литургии еще в англосаксонский период,[523] что было тесно связано с сакральностью королевской власти и персонификацией всего королевства в образе короля. К этому же времени относится практика организации коллективных молебнов об избавлении от природных бедствий, к которым постепенно стали добавляться молебны об установлении мира в королевстве.[524] В период классического Средневековья стремление к миру, как правило, было тесно связано с необходимостью успешного завершения войны. С XIII в., как свидетельствуют епископские регистры, короли сами начинают проявлять инициативу в организации специальных литургий. К началу XIV в. молитвы об успехе внешнеполитических дел короля были уже утверждены традицией. Например, биограф Уолтера Рейнольдса, занимавшего кафедру архиепископа Кентерберийского в период с 1305 г. по 1334 г., свидетельствует о 94 случаях произнесения подобных молитв.[525] И хотя часть из них была посвящена здоровью и благополучию персоны короля[526] или просьбам о снисхождении к молящимся, остальные касались политических аспектов: установления мира между королем и баронами (1312 г.) и успехов в войнах с Шотландией (1314, 1317 и 1319 гг.). Эдуард I и Эдуард II обращались к генеральным капитулам доминиканцев и францисканцев с просьбами о вознесении молитв во время международных переговоров. Аналогичные распоряжения молиться за членов королевской семьи и установление мира между христианами английские прелаты получали из папской курии.[527] Таким образом, к началу правления Эдуарда III молитвы духовенства и мирян за успех военных и дипломатических предприятий их сюзеренов являлись вполне утвердившейся традицией, которая была существенно модифицирована уже в ходе первого этапа Столетней войны.
Главным нововведением стал отказ от мотива христианской любви и сострадания к врагам государства. Последней данью старой традиции были молитвы, вознесенные доминиканцами во время мирных переговоров в Дижоне (1333 г.) и Лондоне (1335 г.) и францисканцами в Ассизи (1334 г.).[528] Примечательно, что после того, как молитвы за внешнеполитические дела короны перестали быть наднациональными, обращения к главам монашеских орденов стали более редкими, что вовсе не означает их полного исчезновения. Так, в 1346 г. доминиканцы получили от короля приказ разъяснять населению обоснование претензий короля Англии на французскую корону.[529] Несколькими месяцами позже августинцы, минориты и кармелиты получили распоряжение молиться за успехи граф Ланкастерского в Гаскони.[530] С просьбой поддержать в молитвах войско, возглавленное Черным принцем в 1355 г., король Эдуард обратился ко всем главным монашеским орденам: бенедиктинцам, цистерцианцам, августинцам, кармелитам, доминиканцам и францисканцам. Аналогичная просьба последовала и в 1375 г.[531] На мой взгляд, не стоит преуменьшать чисто религиозный мотив этих королевских обращений: как истинный христианин, Эдуард III не мог сомневаться в том, что регулярное вознесение молитв поможет ему обрести поддержку Всевышнего.[532] Однако Эдуард не мог оставить без внимания и столь эффективный инструмент воздействия на сознание подданных, коим являлась Церковь. Поэтому основной акцент был сделан на молитвы, произносимые в приходах. Связующим звеном между королем и его подданными стали архиепископы и епископы: Эдуард информировал их о важнейших событиях отдельными письмами, а они через архидьяконов и приходских священников доносили нужные сведения до паствы. Следует отметить, что король старался писать лично каждому епископу, главам монашеских орденов, а также аббатам наиболее крупных монастырей.[533] Кроме того, стандартный текст обращения короля к представителям светской власти в провинциях (шерифам и их помощникам) традиционно включал упоминание о необходимости извещения «архиепископов, епископов, аббатов, приоров и других духовных персон» наряду с мирянами («графами, баронами, рыцарями, торговцами и горожанами») обо всех военных приготовлениях.[534]
Благодаря столь четко разработанной схеме аудитория, на которую воздействовала королевская пропаганда, охватывала не только двор и парламент, но достигала масштабов всего королевства. После получения соответствующего предписания епископы в свою очередь, не мешкая, отправляли распоряжения клирикам, аббатам и приорам в своих диоцезах об организации специальных литургий с молитвами об успехе англичан в войне. В июле 1340 г. король проинформировал епископов о победе при Слейсе и попросил их отслужить торжественные мессы с участием как можно большего числа клириков и мирян для того, чтобы Бог мог даровать счастливый исход королевской кампании.[535] Аналогичную поддержку епископы обеспечили экспедициям Генриха Ланкастерского в 1342, 1345, 1346 гг.[536] В 1355 г. Эдуард разослал епископам уведомление о возобновлении войны на континенте и снова просил их заступничества.[537] В качестве примера приведу реакцию Джона де Грандисона, епископа Эксетерского, который тут же отписал декану кафедрального собора и архидьяконам всего диоцеза, сообщая им об отплытии принца Уэльского в Гасконь. Епископ рассказывает о неудачных попытках короля заключить мир с «узурпатором», напоминая о том, что обязанностью христиан является жить в мире, пока это возможно. В заключение епископ предписывал подчиненным молиться за благополучие принца и успех его предприятия.[538] В следующем году, получив известие о победе при Пуатье и пленении короля Иоанна, епископ приказал архидьяконам, аббатам, приорам и остальному духовенству отслужить особую службу с крестным ходом.[539] В 1359 г., еще до отплытия короля во Францию, Джон де Грандисон повторил инструкции об организации торжественных молебнов, добавив распоряжение совершать крестные ходы вокруг церкви не реже двух раз в неделю.[540]
О том, насколько трепетно епископы относились к возлагаемой на них королем миссии, можно судить по письму епископа Чичестерского, требующего наказания для людей, которые схватили его и помешали отслужить службу за успех последней кампании короля, как это предписывалось в письме, отправленном ему из королевской канцелярии.[541] В правление Генриха V и Генриха VI архиепископ Кентерберийский неоднократно предостерегал своих подчиненных от невыполнения королевских просьб.[542] Предположение Г. Хьюитта о том, что в этих случаях молитвы могли произноситься по-английски,[543] подтверждается исследованиями А. МакХарди, обратившего внимание на то, что епископ Линкольнский Филипп Репингтон в 1417 г. намеренно подчеркнул в своем предписании об организации в его епархии коллективных молебнов за успех королевского войска во Франции, чтобы они проводились именно на народном языке («sermonibus piblicis in vulgari»). Тремя годами позже этот же епископ самостоятельно составил патриотическое воззвание к пастве на английском языке и настоял, чтобы копии этого обращения зачитывались в церквях при большом скоплении народа.[544] И хотя оба этих примера относятся к XV в., можно предположить, что и в более раннюю эпоху часть богослужения, в частности литании, действительно могла произноситься по-английски. В любом случае епископы, как правило, не вносили кардинальных изменений в литургию, стараясь использовать хорошо знакомые пастве молитвы и псалмы. Иногда прихожанам, живущим слишком далеко от церкви, личное присутствие на торжественной службе заменялось домашними молитвами. Если же в связи с особенно торжественным богослужением епископы меняли его порядок, то они непременно рассылали приходским священникам детальную роспись псалмов и молитв, которые должны быть прочитаны.[545]
Помимо молитв и крестного хода существовали проповеди, непосредственно предназначенные для наставления аудитории на путь истинный. О взглядах наиболее выдающихся английских проповедников того времени на проблему правильного отношения к войне и миру речь пойдет в соответствующем разделе, здесь же я остановлюсь на проповеди как на инструменте пропаганды. Как правило, любая служба сопровождалась если не полноценной проповедью, то хотя бы кратким комментарием к текстам Священного Писания. Проповедники старались употреблять знакомые прихожанам библейские слова и выражения, избегая при этом прямого цитирования, для максимального воздействия на аудиторию также использовались различные риторические приемы.[546] Как отмечает в своем исследовании Г. Оуст, существовала огромная разница между тем языком, на котором проповедь произносилась, и тем, на котором она записывалась.[547] Имеется в виду не только разница в стилях, но также то, что, как правило, проповеди произносились на народных языках, несмотря на то что записывались они по-прежнему на латыни.[548] В качестве примера включения информации о внешней политике короля в пасторское обращение можно привести проповедь епископа Вустерского, произнесенную в октябре 1334 г. по поводу шотландского похода Эдуарда III: «Король разгневан высокомерием, злобой и порочностью шотландцев, их нарушением клятвы верности и оммажа, их предательским ведением войны против короля и его союзников и многими злодеяниями, в которых они повинны… Для предотвращения дальнейших злодеяний, по совету парламента в Вестминстере, он отправился в Шотландию для защиты своих земель и королевства Англии». Дальше епископ объяснял, что в надежде на успех «король больше доверяет поддержке свыше, чем земной силе, больше молитвам верующих, чем вооруженным отрядам», поэтому он призывает мирян и духовенство молиться за короля и его войско, за их удачный поход и счастливое возвращение.[549]
Соучастие мирян и духовенства в королевских делах посредством вознесения молитв за их успех, а также их осведомленность о ходе военных действий должны были благоприятно сказываться на восприятии самой войны, снижая недовольство новыми налогами (напомню, что в Англии духовенство также платило некоторые налоги[550]). Иногда, ввиду особого возмущения подданных финансовой политикой королей, последним приходилось обращаться к духовенству с просьбой разъяснять вынужденность соответствующих мер. Так, в 1338 г. Эдуард III в письме к архиепископу Йоркскому сожалеет о дополнительных тяготах, которыми ему пришлось обременить свой народ для ведения войны «для защиты королевства и нашего закона… против наших врагов, законы наши несправедливо попирающих». Также король просит архиепископа помолиться вместе с духовенством и мирянами за его триумф над врагами и объяснить необходимость взимания налогов для содержания армии.[551] Об этом королевском письме упоминает в своей хронике монах из Бридлингтона, отмечая, что, прочитав его, архиепископ сразу же издал приказы отслужить во всех церквях и монастырях диоцеза торжественные литургии об успехе королевской кампании. Для привлечения бо́льшего числа мирян к участию в этих службах архиепископ обещал всем пришедшим к мессе 40 дней отпущения грехов после смерти.[552]
Практика обращений к епископам для организации специальных торжественных литургий и произнесения проповедей на темы, касающиеся внешней политики английской короны, продолжала осуществляться на протяжении всей Столетней войны. Например, в 1443 г. Генрих VI обратился к епископу Херефордскому с просьбой отслужить во всех приходских церквях и монастырях его диоцеза мессы об успехе королевских войск во Франции, поскольку он «осознает, что процветание и благополучие государей и их королевств, земель и подданных, а также одержание побед над врагами зависят главным образом не от мудрости или силы человеческой, не от количества людей, но находится в руке, расположении и милости Божьей».[553] При этом Генрих настаивал на том, чтобы епископ разъяснил мирянам богоугодность этого занятия, дабы последние молились с большим рвением. В качестве награды всем присутствующим на этих специальных богослужениях король просил традиционно даровать 40 дней прощения.[554] В 1453 г. Генрих VI приказал во время публичных богослужений («sermons generaulx») распространить среди его французских подданных содержания договора в Аррасе, «для того чтобы народ (le peuple) мог увидеть и понять, как их господин король выполняет свой долг… для соблюдения мира». Для осуществления этого распоряжения был заказан целый ряд копий договора.[555]
Столь ревностная забота короны о формировании благоприятного отношения подданных к войне через распространение информации об успехах английских войск и привлечение мирного населения к «соучастию» в этих успехах посредством организации коллективных молебнов не могла оказаться напрасной. Регулярные сообщения о захваченных вражеских городах и крепостях, приведение данных об убитых и пленных противниках, которые как нельзя лучше дополнялись информацией о незначительных потерях с английской стороны, торжественные благодарственные молебны и пышные празднества в столице — все это не только внушало англичанам чувство гордости за соотечественников, но и наводило на мысль об их превосходстве над другими народами и особом благоволении к ним Бога.
Праздники, ритуалы и церемонии
Организация публичных праздников и шествий в Средние века являлась одним из самых эффективных способов воздействия на общественное сознание. Часть таких тщательно продуманных и искусно организованных мероприятий предназначалась для узкого круга придворных и ограниченного числа гостей. В январе 1344 г. во время турнира, на который были приглашены лучшие рыцари и благороднейшие дамы королевства, Эдуард III поклялся на Библии возродить Круглый стол легендарного короля Артура.[556] Вскоре в Виндзоре, в замке, основанном, по преданию, самим Артуром, был установлен Круглый стол Эдуарда III, за которым могли сидеть триста рыцарей.[557] Для ежегодных собраний был избран праздник Пятидесятницы, часто упоминаемый в легендах о рыцарях Круглого стола.[558] Вне всякого сомнения, Эдуард III стремился к тому, чтобы его имя прочно ассоциировалось с именем прославленного короля. Настойчивое желание Эдуарда III предстать в роли наследника короля Артура было тесно связано с проводимой им внешней политикой, ведь, согласно преданию, Артур был не только одним из самых великих христианских рыцарей, но и могущественнейшим королем, подчинившим себе всю Британию и значительную часть Франции.
Сама идея обращения к образу короля Артура не принадлежала Эдуарду III. Его дед, Эдуард I, также воевавший с Шотландией и Францией, торжественно перезахоронил обнаруженные еще в 1191 г. в монастыре Гластонбери останки великого предка и приказал соорудить над ними мраморное надгробие в виде креста.[559] В правление этого монарха устраивались пышные «празднества Круглого стола», организованные либо самим королем (например, в 1299 г. по случаю его бракосочетания с сестрой Филиппа IV), или для него кем-то из приближенных. Во время этих праздников все участники играли определенные роли; естественно, роль короля Артура неизменно исполнял сам Эдуард I.[560]
При Эдуарде III культ короля Артура стал настоящей правительственной программой. Решив не ограничиваться воссозданием братства Круглого стола, которое должно было объединить триста лучших английских рыцарей, 23 апреля 1348 г., в День св. Георгия, Эдуард III основал особый рыцарский орден — Орден св. Георгия, или общество Подвязки, в который вошло, помимо государя, двадцать пять лучших рыцарей королевства. Выбор св. Георгия в качестве покровителя ордена не был случаен в условиях ведения постоянных войн. В предыдущей главе я упоминала о легенде, связанной с названием ордена, согласно которой в 1347 г. во время бала король подобрал оброненную его фавориткой синюю бархатную подвязку. Услышав смех придворных за спиной, Эдуард заметил: «Honi soit qui mal y pense» («Пусть стыдится тот, кто плохо подумает об этом»). Через год эти слова стали девизом нового ордена.
Первоначально орден Подвязки объединял лучших рыцарей, прославившихся своей доблестью, со временем этой чести стали удостаиваться только самые знатные лорды. Для каждого из придворных право носить подвязку — шитый синим бархатом миниатюрный пояс с вытканным серебром девизом, который застегивали под левым коленом, — стало одним из самых заветных желаний. Высокий статус члена ордена должна была подчеркивать соответствующая парадная одежда, также украшавшаяся геральдическими изображениями подвязки. Особый интерес у историков вызывает синий цвет мантии (по всей видимости, Эдуард III заимствовал идею мантии у рыцарей ордена госпитальеров), который более подходил духовенству или бедным мирянам, чем знатным рыцарям,[561] тем более что цветами патрона ордена, св. Георгия, были белый и красный. Возможно, что лазурный цвет был взят с герба Франции, на корону которой претендовал Эдуард III. Сперва подбитые горностаем мантии шили из синей шерсти, с середины XV в. стали использовать бархат, подбитый белой камчатной тканью (еще позже — белым атласом). Кроме мантии, члены ордена обычно носили плащ с капюшоном, который мог быть синим, белым или алым. Костюм кавалера завершала цепь с изображением святого патрона ордена — св. Георгия, побивающего дракона.
С самого начала орден Подвязки, как и воссозданный Круглый стол, задумывалось как рыцарское братство, в которое могут быть приняты достойные христианские воины, независимо от их подданства. Последнее обстоятельство не только способствовало повышению престижа ордена в христианском мире, но также укрепляло на личном уровне союзнические отношения английских королей с иностранными государями и рыцарями. Уже при Эдуарде III Подвязку получали не только англичане и гасконцы или служившие в английском войске иностранцы (такие, как Уолтер де Мэнни[562] или Франк ван Халлен), но и бывшие противники, которых английский король пожелал видеть среди своих союзников.
Среди последних можно упомянуть Ангеррана де Куси, оказавшегося при английском дворе в качестве одного из сорока заложников выкупа Иоанна II. В Лондоне сеньор де Куси покорил сердце старшей дочери Эдуарда III Изабеллы. В 1365 г., женившись на английской принцессе, он стал кавалером ордена Подвязки, а через три года — графом Бедфордом. Поскольку устав запрещал кавалерам ордена предпринимать что-либо против суверена (Souverain — официальный французский титул главы ордена), то есть короля Англии, а также сражаться друг с другом (например, если два члена ордена подписывали наемнические контракты с воюющими противниками, устав предписывал тому, чей контракт был подписан последним, отказаться от дальнейшей службы), Ангерран де Куси решил вернуться к войне против Англии лишь после смерти короля Эдуарда. В 1377 г. он был назначен маршалом Франции, а после смерти Дюгеклена ему предложили должность коннетабля, от которой он отказался в пользу Оливье де Клиссона.
Как правило, иностранных членов ордена было немного (от двух до шести), исключением явилось правление коронованного английской и французской коронами Генриха VI, при котором их число достигло трети. За всю историю ордена среди удостоившихся Подвязки иностранцев доминировали императоры, короли и принцы крови (кроме королей Франции, Наварры и Шотландии — извечных врагов Англии — суверены всех остальных стран Западной Европы хотя бы раз побывали членами ордена), реже в орден принимались бароны, простые же рыцари — почти никогда. Сразу после избрания новому члену ордена посылалась подвязка, как главный знак отличия, иностранцы также получали мантию и копию статутов ордена. Избрание англичан в члены ордена воспринималось как очевидная честь, не предполагающая возражения с их стороны, а посему не требующая согласия со стороны удостоившихся ее. Иностранцы же должны были в течение четырех месяцев подтвердить свое желание примкнуть к рыцарскому союзу. Так, промедление герцога Бургундии Филиппа Доброго с изъявлением согласия было трактовано остальными членами ордена как отказ присоединиться к ним.
Куртуазные игры — многочисленные рыцарские турниры и балы, собрания рыцарей за Круглым столом и столь притягательный орден Подвязки (на ежегодные праздники которого приглашались также и дамы) — подталкивали молодых придворных вступить на путь славы, приняв участие в одной из королевских военных кампаний. Автор написанной около 1346 г. поэмы, озаглавленной «Клятва цапли»,[563] рассказывает о том, как английские рыцари, присутствовавшие на пиру у короля Эдуарда, вслед за своим сеньором приносили клятву принять участие в войне против «узурпатора» французского престола (так англичане именовали короля Франции Филиппа Валуа) ради защиты справедливости и божественного закона. Один из героев поэмы, граф Солсбери (жена которого, возможно, стала героиней истории с подвязкой), прежде чем отправиться во Францию, попросил свою возлюбленную, дочь графа Дерби, закрыть ему правый глаз, пообещав не открывать его, пока он не сразится с войском Филиппа Валуа.[564] В свою очередь, его дама поклялась не выходить замуж, пока не вернется ее рыцарь. Уолтер де Мэнни поклялся Пресвятой Деве хранить молчание до тех пор, пока не возьмет штурмом французский город. Другие рыцари и прелаты также принесли красивые обеты, обещая над птицей послужить своему государю и сокрушить его врагов. Последней была клятва королевы Филиппы, пообещавшей, несмотря на беременность, разделить с мужем тяготы военного похода. Разумеется, поэма «Клятва цапли» — всего лишь литературное произведение, но оно было написано в соответствии со вкусами публики того времени, желавшей, чтобы куртуазностью и доблестью современники не уступали героям рыцарских романов. Позднее, примерно в 60–70 гг. XIV в., краткий прозаический пересказ этой поэмы был вставлен в «Анонимную бернскую хронику».[565] Жан Ле Бель и Жан Фруассар в своих сочинениях также упоминают о молодых английских рыцарях, которые, следуя принятым обетам, носили черную повязку, закрывающую один глаз, до тех пор, пока не совершали рыцарского подвига на континенте.[566]
Рассказы хронистов иллюстрируют то, как действует механизм средневековой пропаганды: эпизод поэмы становится примером для практического подражания, после чего он получает «окончательное закрепление» в исторических текстах авторитетных авторов, вдохновляя на аналогичные поступки рыцарей следующего поколения. Говоря это, я вовсе не утверждаю, что обет закрыть глаз до свершения подвига или аналогичные ему рыцарские обязательства были порождением фантазии авторов литературных сочинений, но я полагаю, что куртуазная литература сыграла огромную роль в популяризации подобных жестов. Подражая героям модных романов артуровского цикла или уподобленным литературным топосам поступкам современников, английские рыцари жаждали свершения великих подвигов во имя благородной цели, которые могли бы принести им почет и славу. Король Эдуард предложил двору красивую игру, ориентированную на подражание героям рыцарских романов. Трудно судить, насколько серьезно сам король и его придворные собирались следовать кодексу чести героев романов. Однако в любом случае, поскольку инициатива игры в куртуазность исходила от самого короля, вряд ли можно сомневаться в том, что соблюдение определенных правил поведения при дворе являлось не только модой, но и обязанностью.
Если придворные праздники и турниры были ориентированы на весьма узкий круг потребителей, то общественные празднества задействовали гораздо большее количество участников и зрителей. Из публичных торжеств наибольшей пропагандистской направленностью обладали триумфальные въезды королей-победителей (или их наследников) в города (в первую очередь в столицу) после удачного завершения военных кампаний или же по случаю какого-нибудь иного знаменательного события. Эти празднества упоминаются почти во всех хрониках. Некоторые авторы, не ограничиваясь простым сообщением о состоявшемся торжестве, педантично описывают все элементы праздника.
Один из самых пышных и роскошно оформленных триумфов был организован муниципалитетом Лондона после первой континентальной кампании Генриха V. Анонимный капеллан короля сообщает, что после победы при Азенкуре этого «самого любимого и дорогого государя» («amantissimi et desideratissimi principis») вышло встречать все население столицы. Хронист подробно повествует обо всех этапах праздничного шествия — начиная от встречи короля мэром и двадцатью четырьмя олдерменами в Блэкхите и заканчивая въездом в Вестминстер. Весь путь был украшен аллегорическими фигурами. По обеим сторонам от Лондонского моста были воздвигнуты две колонны, выкрашенные под белый мрамор и зеленый порфир, на вершине одной из них стояла антилопа (геральдический символ Генриха V), поддерживающая королевский герб, другую венчал лев, держащий в правой лапе развернутый королевский штандарт. Неподалеку под драгоценным балдахином находилась статуя св. Георгия, в правой руке которого был меч, а в левой — свиток со словами «Единому Богу честь и слава» [1 Тим. 1:17]. Изображающие ангелов маленькие мальчики (одетые в белое, с покрытыми золотой краской лицами) при приближении короля восклицали: «Благословен Грядущий во имя Господне». Башня в районе Корнхилла была задрапирована темно-красной тканью, концы которой расходились наподобие шатра. Саму башню украшали гербы св. Георгия, св. Эдуарда и св. Эдмунда, в центральной ее части размещались личные гербы Генриха и герб Англии. Возле башни короля поджидали костюмированные пророки, которые в нужный момент выпустили стаю птиц, а потом запели: «Пойте Господу песнь новую» — слова псалтыри, перекликающиеся с пророчеством Исаии о грядущем Спасителе [Ис. 12:5; Пс. 98:1; 149:1].[567] Далее процессия проследовала к башне у входа в Чипсайд, задрапированной зеленой тканью и украшенной гербом Лондона. Возле нее короля приветствовали апостолы, вместе с двенадцатью предшественниками Генриха на английском престоле и английскими святыми (к одеждам всех были прикреплены таблички с именами), которые также пели торжественный гимн («Спаси нас и прильнувших к нам»). Они преподнесли Генриху вина и хлеба, как это сделал царь Салема Мельхиседек для Авраама [Быт. 14:18]. Крест королевы Элеоноры, воздвигнутый в Чипсайде скорбящим по ней Эдуардом I, не был виден, поскольку его загораживал искусно возведенный и тщательно разрисованный (словно бы сложенный из мрамора, зеленой и красной яшмы) замок, украшенный башнями (на самой высокой из них размещались гербы св. Георгия и короля Генриха), бастионами, арками, лестницами и валами, достигающими высоты в полтора копья. Над двумя арками замка, под которыми свободно могли проходить или проезжать люди, была укреплена надпись: «Славное возвещается о тебе, град Божий!» [Пс. 86:3]. Рядом с замком одетые в белое прекрасные молодые девушки танцевали для короля и пели (уже по-английски): «Добро пожаловать, Генрих V, король Англии и Франции». Ка к замечает анонимный автор, это приветствие дев рождало у зрителей ассоциации с Давидом, сразившим Голиафа. На всех возвышениях замка размещались мальчики, символизирующие воинство ангелов и архангелов, которые не только пели молебен: «Тебя, Бога, славим», но и осыпали короля, когда он проезжал под аркой, дождем золотых монет. Дальнейший путь до собора Св. Павла был украшен постаментами, на которых под балдахинами стояли прекрасные девы в лавровых венках с золотыми чашами в руках. Когда король проезжал мимо них, они осыпали его золотыми листьями. Кроме лиц, непосредственно задействованных при подготовке торжеств (помимо актеров были еще и многочисленные мастера, изготовлявшие костюмы и декорации), длинную процессию (молодой король шествовал не один, его сопровождали многочисленные приближенные и знатные пленники) могли наблюдать целые толпы народа — анонимный автор отметил давку на улицах, а также бесчисленных зрителей, которым посчастливилось заполучить местечко возле окон. После торжественного богослужения в честь одержанной победы и благополучного возвращения королевский кортеж прошествовал в Вестминстерский дворец.[568]
Несмотря на принятие титула французского короля Эдуардом III в 1340 г., ни он сам, ни кто-либо из его наследников вплоть до Генриха VI не был коронован дважды. При этом французская и английская короны всегда рассматривались как существующие отдельно друг от друга. Фактически Генрих VI был единственным коронованным по всем правилам королем Франции и Англии. После смерти Генриха V и Карла VI английские и французские подданные юного государя принесли ему оммаж и присягнули на верность. В отличие от Англии во Франции существовал закон (парламентский эдикт 1407 г.), по которому наследник престола был обязан короноваться в любом возрасте немедленно после смерти своего предшественника.[569] Однако в октябре 1422 г. Генриху VI не было еще и года, и везти младенца из Англии было по меньшей мере опасно для его здоровья. В сложившейся ситуации было принято компромиссное решение: коронация откладывалась на неопределенный срок, но все остальные важные церемонии, направленные на репрезентацию власти нового короля, проводились с участием регента Франции герцога Бедфорда. В ноябре 1422 г. он от имени племянника принял присягу главных должностных лиц королевства, членов парламента и Счетной палаты, ректора Парижского университета и иерархов духовенства.[570] Осознавая всю важность этой процедуры в охваченном войной королевстве, столица которого скорее демонстрировала верность герцогу Бургундскому, чем законному монарху, регент сделал особое распоряжение прево Парижа относительно поквартального приведения к присяге всех жителей города. В это же время было объявлено, что каждый подданный Французского королевства, вступающий во владение феодом или бенефицием или занимающий любую государственную должность, будет автоматически приводиться к присяге на верность новому королю и условиям мира в Труа.[571] В последующие годы Королевский совет в Англии регулярно напоминал французам об их законном короле, рассылая от его имени приветственные письма. Например, 22 февраля 1424 г. письма, в которых Генрих VI заверял подданных в собственном физическом благополучии и благодарил их за верность, были отправлены двадцати двум городам. Малолетний государь объяснял, что временно не может навестить вассалов лично, но обещал им военную помощь, дабы его люди могли и дальше жить в мире и безопасности.[572] 8 сентября 1424 г. Бедфорд торжественно, как и подобает законному правителю королевства, въехал в Париж. И только после поражения под Орлеаном и коронации дофина в Реймсе (10 июля 1429 г.) регент обратился в Лондон с просьбой о подготовке коронации и организации путешествия Генриха VI во Францию.
Запланированная Бедфордом акция была особенно важна не только в качестве ответной меры на коронацию дофина. Важно отметить, что в данном случае празднества по поводу коронации совпадали с торжествами в честь первого въезда короля в столицу. Сакральная церемония, а также предшествующие ей въезды Генриха VI во французские города обладали безусловной самостоятельной репрезентативной ценностью. Для верных англо-бургундскому режиму французов девятилетнее отсутствие законного государя в королевстве не проходило незамеченным. Как отметила С. К. Цатурова, «одной из самых главных претензий парламента к властям в период англо-бургиньонского правления стало их невнимание к Парижу, расцениваемое парламентом как нарушение законов страны».[573] Еще в XIV в. во Франции утвердился обычай «торжественного въезда короля в города сразу же после коронации в качестве легитимного верховного правителя». В момент въезда король не только являл себя подданным, но и устанавливал с ними определенный диалог, обязуясь соблюдать права и вольности данного города, выслушивая прошения, принимая дары и делая ответные подарки (например, отменяя часть налогов).[574]
Судя по всему, наспех проведенная 6 ноября 1429 г. лондонская коронация восьмилетнего Генриха VI и связанные с ней торжества мало впечатлили современников: описания довольно лаконичны и сводятся фактически к простой констатации свершившегося события и перечислению имен знатных лордов, принявших участие в церемониях. Организованные два года спустя въезд Генриха VI в Париж (2 декабря 1431 г.) и коронация (16 декабря 1431 г.) были продуманы куда более тщательно. Это и неудивительно, поскольку обе акции носили не только сакральный, но, прежде всего, пропагандистский характер. Как отметил один из членов парижского парламента, долгожданная встреча государя с подданными должна была «предстать в наибольшем блеске, каковой только возможен в тот момент».[575]
Прежде чем перейти непосредственно к рассказу о коронационных торжествах, пару слов следует сказать о значении места проведения церемонии в глазах современников. Известно, что традиционным местом коронации французских королей был город Реймс, где хранилась одна из важнейших реликвий королевства — священный елей, полученный Хлодвигом от Господа. Именно этим елеем, который чудесным образом пополнялся в склянке перед каждой коронацией законного государя, и должно было совершаться помазание на царство.[576] И именно поэтому Жанна д'Арк после первых одержанных побед решительно настаивала на продвижении войск дофина на Реймс, а не в Нормандию, как хотели «сеньоры королевской крови и капитаны».[577] Совершенная по всем правилам коронация, безусловно, была на руку сторонникам дофина. Однако в свете изучения темы английской пропаганды любопытно ответить на вопрос, как приверженцы Генриха VI оправдывали проведение противоречащей установленным правилам коронации. В принципе, как свидетельствует анализ источников, проблема места проведения совершенно не интересовала английских авторов, для которых важнее всего был сам факт помазания. С другой стороны, при желании всегда можно было сослаться на существовавшие во французской истории прецеденты, не акцентируя особо внимание на том, что все они относились к «седой древности».[578]
Говоря о проведении въезда в Париж и французской коронации Генриха VI, важно отметить, что зрелищная и церемониальные части были фактически полностью подготовлены членами городского совета и французскими прелатами. Каноники собора Нотр-Дам (где должно было состояться помазание и коронация) специально отправили своего человека в Сен-Дени, чтобы он справился в хрониках о порядке проведения процедур и таинства.[579] Члены всех корпораций, в том числе парламента, заранее согласовывали форму одежды и ту роль, которую им предстояло исполнить во время праздничного шествия и церемонии.[580]
Ночь накануне въезда в Париж (с 1 на 2 декабря 1431 г.) Генрих VI провел в аббатстве Сен-Дени.[581] В воскресенье утром на службу в собор явились не только сопровождающие короля англичане, но и встречающие его члены парижского муниципалитета — королевский прево с членами судебной коллегии Шатле, купеческий прево, эшевены и богатые горожане. Только после того, как все прибывшие представители Парижа засвидетельствовали королю свою верность и преданность, кортеж двинулся к столице. На подъезде к городу Генриха VI встречала еще одна делегация, состоящая на сей раз из актеров, изображавших девять героев и девять героинь,[582] предводительствуемых богиней Славой. Платье актрисы, представляющей Славу, а также покрывало ее коня были расшиты гербами Парижа, что, по плану организаторов, символизировало достоинство города. После встречи с героями и героинями, уже непосредственно возле городской стены, короля приветствовали члены парламента, одетые, как и все прочие участники шествия, в парадные одежды. Ворота Сен-Дени, через которые процессия входила в столицу, были украшены огромным гербом Парижа: непосредственно на корабле размещались двенадцать человек,[583] символизирующие единение трех сословий города (Церкви, университета и горожан), которые «преподнесли государю и сеньору свои сердца». За воротами Генриха снова ждали актеры, изображавшие на этот раз девять мужских и девять женских добродетелей.[584] Весь путь по городу король проделал под символизирующим небесный свод голубым шелковым балдахином, на котором были изображены солнце и луна. Владельцы домов, выходивших на улицы, по которым двигалась процессия, украсили фасады шпалерами и дорогими тканями. По распоряжению муниципалитета в нескольких местах были выставлены живописные панно с подобающими случаю сюжетами: например, возле старых ворот Сен-Дени были представлены сцены жития св. Дионисия (которые, как подчеркнул Монстреле, англичане захотели рассмотреть[585]), а возле Шатле выставили панно, на котором был изображен сам молодой король, по правую руку от которого располагались его французские родственники, а по левую — английские, над государем были размещены две короны. Последнее панно было единственным намеком на двойную монархию Генриха, в то время как все остальные знаки, картины и действа касались либо персоны короля, либо были связаны исключительно с французской короной.
Задуманные организаторами театрализованные представления были весьма разнообразны по своей тематике: начиная от мистерии на тему Рождества Иисуса, данной перед церковью Троицы, и заканчивая сценой охоты на оленя в небольшом лесу, специально посаженном для этого празднества возле фонтана Невинно убиенных младенцев. Самой дорогостоящей и произведшей, похоже, самое сильное впечатление на очевидцев акцией стала замена воды в фонтане Понсо-Сен-Дени на вино. Согласно росписи расходов, из одного крана текло вино, которое три красавицы, наряженные сиренами, предлагали всем желающим по цене 8 денье за пинту, а вот из другого крана лился кларет, предназначавшийся исключительно для свиты короля.[586] При этом, как не преминули отметить французские авторы, несколько англичан перебрали с предлагаемым угощением. Возле этого фонтана также были посажены деревья, среди которых бегали костюмированные дикари и дикарки.[587] Вольные шутки ряженых уравновешивались молебнами столичного духовенства, выстроившегося вдоль улицы Сен-Дени с различными реликвиями. Наконец, возле входа в принадлежащий герцогу Бедфорду Отель Турнель, которому на время предстояло стать королевской резиденцией, процессию поджидали каноники Сент-Шапель, благословившие государя и его свиту Святым Крестом и другими бесценными реликвиями.
Через две недели, в воскресенье 16 декабря, состоялась коронация Генриха VI в соборе Нотр-Дам. Церемонии предшествовало небольшое пешее шествие короля в сопровождении знати, членов городского муниципалитета, судебных корпораций и прелатов из дворца в собор. Участники процессии пели гимны, а также несли реликвии и королевские регалии.[588] По версии лондонского хрониста, обе короны, английскую и французскую, сначала пронесли по улицам Парижа, а потом одну из них (французскую) возложили на голову Генриха, держа вторую (английскую) над ним.[589] После коронации был дан праздничный обед. Самое яркое, хотя и довольно тенденциозное описание данного банкета дано в дневнике анонимного горожанина. Этот недолюбливающий англичан автор в язвительных выражениях охарактеризовал общее недовольство парижан английским угощением. Рассказ о банкете начинается с замечания о том, что, поскольку организаторы (а в этом случае ответственность за проведение праздника полностью лежала на английской стороне) совершенно не заботились о порядке и безопасности, многие простолюдины набились в пиршественную залу еще с утра: «Одни пришли, чтобы посмотреть, другие — чтобы нажраться, третьи — чтобы украсть мясо и иные вещи». По подсчетам анонима, в тот день было украдено более сорока шапок и срезано множество поясов, к которым крепились кошели. Давка была такой сильной, что никто из достойных гостей (членов парламента, университета и муниципалитета) не смог протиснуться на отведенные для них почетные места. Не контролируемые никем простолюдины действовали настолько грубо, что сбивали уважаемых персон с ног, в результате чего те падали друг на друга, облегчая работу промышлявших в толпе воров. Наконец, после того как специально приглашенные лица все же смогли занять отведенные для них места, оказалось, что им предстоит сидеть вперемешку с простолюдинами — сапожниками, каменщиками, соусниками и мелкими торговцами. Поданное угощение вызвало у привередливого парижанина не меньше нареканий, чем организация трапезы. Большая часть мяса, предназначавшаяся для простых горожан, была сварена еще в четверг, «что могло показаться странным для французов, поскольку англичане руководили работой на кухне, а им было не важно качество еды, лишь бы ею можно было нажраться до тошноты». Выражая якобы общее мнение, автор утверждал, что качеством еды были недовольно все, даже калеки, которым по традиции были посланы остатки.[590]
Визит короля обошелся городу в 1837 ливров, что подразумевало трату значительной части весьма скромных по причине войны доходов муниципалитета от налоговых сборов.[591] Наибольшая сумма была израсходована на подарок королю — драгоценную цепь с камнями и другими украшениями стоимостью 1110 ливров, что вместе с затратами на преподнесенные кардиналу Бофору и графу Уорику бочки с вином (на сумму 65 ливров 12 су) составило примерно 64 % от выделенного бюджета.[592] В свою очередь проявившие верноподданническое гостеприимство члены муниципалитета были вправе рассчитывать на ответные дары, которых, к их полному разочарованию, не последовало. Простые горожане также напрасно ждали какого-нибудь традиционного для подобного случая проявления монаршей милости и щедрости — отмены налогов или освобождения заключенных. Саркастичный горожанин зафиксировал в своем дневнике полное разочарование парижан от визита нового государя. И если предположить, что его недовольство действительно разделяли другие парижане, уместно сделать вывод об определенном провале в репрезентации власти английского государя. Таким образом, рассчитанная в качестве пропагандистской акции коронация Генриха VI не только не достигла своей цели, но и нанесла удар по «имиджу» молодого короля и его английского окружения.
За коронацией последовала поездка Генриха VI по стране, в ходе которой он смог принять «непосредственное участие» в управлении государством, присутствуя на заседаниях Королевского совета. В числе специально приуроченных к этому визиту пропагандистских мероприятий, направленных на укрепление ланкастерского режима в Нормандии, стоит упомянуть принятие решения о создании университета в Кане.
После возвращения в Англию Генриха ждал триумфальный въезд в Лондон: весь путь от Тауэрского моста до Вестминстера был украшен символами двойной монархии, различные аллегорические фигуры желали молодому королю мира и процветания, возле креста в Чипсайде был воздвигнут замок, по обеим сторонам которого возвышалось два генеалогических дерева, берущих начало от св. Людовика и св. Эдуарда и увенчанных королевскими титулами.[593] Следует особо подчеркнуть, что тема коронации Генриха, так же как и его генеалогия, стала одним из популярнейших мотивов книжной миниатюры.
Говоря о церемониальных пропагандистских акциях, направленных на установление властных отношений, следует упомянуть не только о праздничных торжествах, организованных по случаю коронаций или триумфальных въездов сеньоров в верные им города, но также об имевших непосредственное отношение к войнам и утверждению власти на завоеванной территории ритуалам капитуляции. Анализируя сдачу на милость победителя в качестве подвида ритуала примирения и прощения виновных, французский исследователь Ж.-М. Меглен подчеркивает, что все действия, выполняемые в рамках этих символических акций (независимо от масштаба конфликта, который может быть и политическим делом, и частным спором), направлены на возмещение причиненного в результате преступления ущерба.[594] Оставив в стороне интересный, но не имеющий непосредственного отношения к изучаемой теме сюжет о частных судебных разбирательствах, обращусь к анализу самой известной капитуляции эпохи Столетней войны, нашедшей отражение практически во всех исторических сочинениях того времени.
4 августа 1347 г. после одиннадцати месяцев тяжелейшей осады Эдуард III принял капитуляцию жителей Кале. Демонстрируя великодушие победителя и милосердие благочестивого христианина, король Эдуард пообещал простить основную массу горожан, столь долго отказывавшихся признать его в качестве законного государя, если город выдаст для справедливого наказания «зачинщиков мятежа». Приговоренные к смертной казни городские старшины должны были явиться в английский лагерь в одних рубашках, босыми и с веревками на шее. Когда же согласившиеся принести себя в жертву ради спасения города измученные голодом члены городского муниципалитета предстали перед грозным судией, жена Эдуарда III королева Филиппа бросилась перед мужем на колени и умолила его простить осужденных на смерть.[595]
Представленная непосредственным зрителям и читателям хроник в качестве некой импровизации, эта сцена, безусловно, от начала и до конца была тщательно продумана организаторами. Более того, не вызывает никакого сомнения тот факт, что все участники представления: и король, и горожане, и королева — точно следовали разработанному заранее сценарию, наполненному символическими и аллегорическими значениями и смыслами. Прежде всего, для короля действительно было важным разыграть видимость судебного процесса. Эдуард не просто демонстрировал власть победителя над побежденными, но власть законного государя над подданными. Вынесенный жителям Кале смертный приговор был традиционной карой за преступление, относящееся к сфере lèse-majestè. Шестеро горожан Кале не просто подвергались каким-то унижениям, смиренно принимая условия завоевателя, — с ними поступили именно так, как если бы они действительно были обречены на казнь. По мнению Ж.-М. Меглена, действия пожертвовавших собой ради спасения города граждан Кале могли вызывать у зрителей ассоциации с искупительной жертвой Христа.[596] Вполне возможно, что такие аллюзии и рождались в сознании капитулирующих горожан, однако весьма сомнительно, чтобы подобная аллегория устраивала английского короля, который, собственно, и выступал в качестве главного постановщика спектакля. Аллюзии с Христом, очевидно, входили в королевский замысел, однако их должны были вызывать не кающиеся грешники, а сам судья. Подобно Господу во время Страшного суда, государь, как викарий Бога на земле, судил презревших его закон и власть грешников, осуждая их на погибель. И, подобно Иисусу, Эдуард проявил сострадание, простив восставших против него. Для усиления этой ассоциации в действие была введена королева Филиппа, умолившая мужа о прощении, подобно Деве Марии, заступающейся за грешников перед сыном.
Играя роль законного государя, Эдуард демонстрировал одновременно правосудие и милосердие, устрашая и в то же время вызывая симпатии, то есть являя народу идеальный пример монаршей справедливости. Конечно же, шестеро граждан Кале, скорее всего, догадывались о предстоящем помиловании, однако для основной массы зрителей разыгранное представление было наполнено истинным драматизмом. Соответствующее отношение к произошедшему 4 августа 1347 г. событию сохранили историографы, передавшие память о нем новым поколениям. Хронисты неизменно подчеркивали оба смысловых значения исполненного под стенами Кале ритуала королевского правосудия. Описанная выше капитуляция известна лучше других аналогичных церемоний не только потому, что в ней непосредственно принимал участие сам государь, но, прежде всего, благодаря длительной истории сопротивления города. Однако следует учитывать, что подобные пропагандистские спектакли нередко разыгрывались и под стенами других городов.
К теме пропаганды я еще вернусь в главе, посвященной политике английской короны в отношении французских земель после мира в Труа. Здесь же мне хотелось бы подчеркнуть, что предпринимаемые королевской администрацией меры весьма эффективно воздействовали на массовое сознание, формируя героико-патриотические представления о войнах, в которых приходилось участвовать англичанам. Разумеется, не следует приписывать средневековым монархам и их «идеологам» намеренное желание внушить подданным идею об их превосходстве над другими народами, подобные представления становились косвенным следствием пропаганды, направленной в первую очередь на достижение вполне конкретных целей: сбор дополнительных налогов, организацию обороны границ, вербовку наемников и т. д. Между тем ориентированная на самые разные слои населения официальная пропаганда не только выражала идею справедливой войны и благоволения Бога английской стороне, но и будила в англичанах гордость за славные деяния соотечественников, регулярно одерживающих победы над коварными и опасными врагами. Некоторые элементы этой пропаганды, в частности коллективные молитвы за успех королевских войск и четко налаженная система распространения новых сведений через прокламации, должны были способствовать восприятию войны всеми подданными короны как дела чести государя (которого они были обязаны поддерживать, как верные вассалы и истинные христиане) и формировать у них осознание причастности к этой войне и личной заинтересованности в ее благополучном завершении. Безусловно, тема военной пропаганды и степень ее воздействия на массовое сознание не может быть исчерпана сюжетами, связанными с мерами, предпринимаемыми короной и членами королевской администрации. За рамками данного раздела осталось то, что условно можно назвать «народным» образом войны, то есть представления о том или ином конфликте, которые складывались в сознании современников на основе рассказов непосредственных участников военных действий, а также неофициальных сообщений и слухов. Этот приземленный, ориентированный на личные проблемы подданных короля образ мог принципиально расходиться с официальным взглядом на войну. При всей условности результатов предпринимаемых в этом направлении исследовательских шагов и сложности изучения массового сознания людей эпохи Средневековья, тем не менее, не хочется полностью игнорировать данную проблему, которой и посвящена первая глава второй части.