Я вижу Лукаса, прежде чем он замечает нас. Его трудно не заметить с таким ростом. Свет фонаря играет в его волосах. Мы подходим почти вплотную, когда он нас наконец замечает.
– Сэм? Не узнал тебя. Ты пришла! – Он поочередно обнимает меня и Аву. Я не против, но Аве явно не по себе, хотя она не говорит ни слова.
– Я же обещала.
– Знаю, но для тебя это наверняка не просто. Поэтому спасибо.
Вокруг снуют люди, будто случайные прохожие, но вот Лукас указывает нам место, и люди выстраиваются в ряд.
– Это моя сестра, Молли, – Лукас представляет девушку с темными, как и у него, волосами, – и мой младший братишка, Ники. Он должен был сидеть дома, но увязался за Молли, так что ничего не поделаешь. – Мальчик лет четырех или пяти посмотрел на меня и улыбнулся. У него светлые волосы, чуть темнее моих, но встречаются совсем белые пряди. – А это мой дядя, Гил, художник. Помнишь?
Время пришло.
Мы беремся за руки. Молли держит Ники, Лукас держит Ники и меня, я держу Аву, а Ава – меня и дядю Лукаса. Жители Лондона всех возрастов и цветов кожи, одетые бедно и богато, рука в руке растягиваются в бесконечную линию.
Машины тормозят, сигналят – цепь людей перекрывает движение.
– Получается! – восклицает Лукас. – Правда получается!
Люди прибавляются. Случайные прохожие или водители останавливаются, спрашивают, что происходит, и присоединяются или просто подбадривают.
И внутри зарождается чувство, которого я прежде не испытывала. Мы стоим вместе за мир, против насилия и требуем ответов от правительства.
Вниз по улице установили возвышение с микрофоном.
– Там родители Кензи, – объясняет Лукас. – Они ждут… а, вот и они.
Журналисты. Камеры. Лукас указывает на женщину с камерой: это его мама. Она тоже журналист.
Мама Кензи улыбается сквозь слезы. Папа вытягивает руку, и шум утихает.
– Это наш Лондон, – говорит он. – Мы хотим его вернуть. Мы собрались здесь, обычные люди, чтобы добиться одного – мира и безопасности для наших детей. Нас обвинили в связях с анархистами. Но вынуждены были отпустить благодаря доказательствам. Наш сын, наш мальчик… – Его голос дрогнул, он помолчал. – Кензи испугался и побежал, ему выстрелили в спину. Вчера он скончался. Мы хотим оплакать его мирно, без насилия.
И все плачут, не выпуская рук.
До чего же прекрасно!
Но в тот момент вмешалась полиция.
24. Ава
Оружие. У людей из толпы вокруг и из нашей цепочки. Будто специально ждали появления полиции. Яростные крики, и толпа устремляется на полицейских.
Только что родители Кензи призывали к миру и сейчас просят всех успокоиться, прекратить насилие, но их никто не слушает. Помост сбивают, и они пропадают из виду.
– Бегите! – кричит Лукас, и мы бежим: Сэм, Молли, Лукас с младшим братом на руках. Море людей не желает драться и пытается выбраться, но мы застряли между полицией, вооруженной дубинками и щитами, и теми, кто прятал оружие.
Молли ударили по голове, и она упала. Я поднимаю ее – она в крови. Где Сэм?
Сэм? Я зову ее. Лукаса и Сэм не видно.
Незнакомец хватает нас с Молли и тянет прочь, подальше от шума, стрельбы и хруста костей – удары так и сыплются на руки и головы. Мы втроем, Молли, я и незнакомый парень, вытащивший нас, ныряем в переулок, и все затихает.
– Где мои братья? – плачет Молли, а парень ее обнимает.
– Мы вытащим тебя отсюда, потом я вернусь и поищу их. Ты в порядке? В порядке? – повторяет он и, вопреки протестам, утягивает нас дальше. Дважды стучит, и дверь открывается.
– Заходите, живо, – велит добродушная женщина лет шестидесяти и цокает языком. Потом видит Молли, усаживает ее на стул и принимается стирать полотенцем кровь и слезы, струящиеся по ее лицу. Парень устремляется к двери, не слушая уговоров женщины.
Я следую за ним.
Я должна найти Сэм. Больше ничего сделать не могу.
Мы вновь попадаем в ночь.
25. Сэм
Всюду тела. Крики, вопли. В голову летит палка, но Лукас каким-то образом ее отклоняет, а я запинаюсь и падаю. Толпа уносит Лукаса. Я не могу подняться, пытаюсь, но меня сбивают снова и снова. Я отчаянно стараюсь встать, но тут меня хватают за плечо, вздергивают на ноги и тащат прочь, почти несут.
Мужчина, лет двадцати с небольшим, коротко стрижен, одет в простой темный костюм. Я его не знаю и безуспешно стараюсь вырваться из болезненной хватки. Полиция выпускает нас за ограждение, и он тащит меня, не останавливаясь. Наконец беспорядки остаются в стороне.
– Перестань вырываться, Саманта Грегори, – говорит мужчина. Он знает меня? От изумления я встаю как вкопанная.
– Кто вы?
Он не отвечает и открывает дверь машины.
– Садись. Отвезу тебя домой.
Я пристально на него смотрю и не двигаюсь с места. Тогда он лезет в карман за удостоверением.
Правительственным удостоверением. Агент Коулсон?
Я забираюсь в салон на заднее сиденье.
Меня трясет. Где Лукас? Ава? Ники? Молли? С ними все хорошо? А что с родителями Кензи?
Что случилось?
Слишком много вопросов и очень страшно. Я вынимаю из кармана телефон, но экран треснул и не реагирует на прикосновение. Наверное, разбила при падении.
Как агент Коулсон нашел меня?
А теперь он везет меня домой.
К папе.
26. Ава
Мы дошли до конца переулка, когда парень жестом велел остановиться. И достал телефон.
– Да? Лукас? Слава богу!
– Спроси, с ним ли Сэм, – прошу я.
– А Ники? А Сэм?.. Да. Хорошо. Сможешь добраться до моей тети? Молли досталось… Ладно. Пока. – Он отключается и кладет телефон обратно в карман.
– Ты Ава, да? – говорит наконец. – Подруга Сэм.
– Да?
– А я Джуро – парень Молли.
Я нетерпеливо киваю. Скорее, расскажи о Сэм! Вдруг накатывает страх – случилось худшее.
– Лукас видел, как Сэм вывели за полицейское оцепление – видимо, ее вытащил какой-то знакомый. Она в порядке. Ники тоже, он с Лукасом. Они свернули на боковую улицу, но ушли в другую сторону и сегодня сюда не вернутся.
Я испытала такое сильное облегчение, что ноги подкосились. Джуро подхватил меня под руку. Крики и топот приближались.
– Ого, пора сваливать.
И мы бежим.
27. Сэм
Папа пожимает агенту Коулсону руку.
– Спасибо. Я ваш должник, а долги я отдаю всегда.
– Не стоит беспокойства, сэр.
Дверь закрывается.
– Идем.
Одно слово, всего одно, но сколько в нем скрытой ярости. Меня ведут в кабинет.
– Саманта, о чем ты только думала?
Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова: хочется так много рассказать, но я не знаю, с чего начать.
– Если бы этот агент не узнал тебя… боже мой. А если бы с тобой что-нибудь случилось… – И он крепко прижимает меня к себе.
Страх и трагические события ночи дают о себе знать, и я плачу, а папа гладит меня по голове. Он что… тоже плачет?
Я пытаюсь рассказать, почему пошла, ради чего все пережила, но он не слушает. Говорит, что понимает, что в молодости все совершают ошибки. Больше он такого не допустит. Меня не узнали только благодаря быстрой реакции Коулсона.
И мы забудем о случившемся.
Он отводит меня в комнату, велит ложиться и говорит, что завтра нужно вести себя естественно, будто ничего не случилось, чтобы никто не догадался.
Дверь закрывается. А я стою и не могу унять дрожь.
Что с Авой? Где Лукас? Все ли с ними в порядке? Когда Коулсон тащил меня сквозь толпу, ситуация выглядела плохо. Возвращается страх – меня же могли раздавить, растоптать.
Как можно после сегодняшнего оставаться дома и притворяться, будто ничего не случилось?
Я долго простояла, не шевелясь и окаменев. Мысли застыли, но я пытаюсь думать.
Номера Авы и Лукаса остались в телефоне, а их электронной почты я не знала. Можно поискать их в сети. Хотя подождите… Есть же школьная почта.
Теперь я тороплюсь – запускаю планшет, вхожу в школьную систему.
Вижу входящие и едва не падаю от облегчения. Сообщение от Авы – отправлено почти час назад.
Привет, Сэм. Давай перенесем следующее занятие на четверть часа? У меня появились кое-какие дела. Не беспокойся насчет английского завтра. Я уверена, что ты получишь хорошую оценку. Ромео у тебя вышел как живой – за него не волнуйся.
С ней все хорошо. Лукас – она явно догадалась, с кого написан Ромео, – тоже в порядке. Они оба не пострадали. Я могу вздохнуть свободно.
Я ответила, чтобы она не волновалась за меня:
Конечно. Без проблем. Увидимся завтра.
Не помню, как я переоделась в пижаму и забралась под одеяло. Включила весь свет: ночник, прикроватную лампу и лампу на потолке.
Сколько чистоты и красоты было в нашем поступке – держаться за руки ради мира. Я никогда прежде не ощущала такого единства с людьми.
Но полиция все испортила. Зачем? Мы не делали ничего плохого, просто держались за руки. И как только они появились, раскрыли себя и те другие, и полилась кровь.
Мы невольно попали между молотом и наковальней. Сколько криков боли, сколько раненых. Что случилось после того, как меня утащил Коулсон?
Это уже показывают в новостях?
Я нашла пульт и включила телевизор. Час проходил за часом, и внутри меня с каждым новым сообщением рос ужас. Повсюду беспорядки, не только в Лондоне, но в Манчестере, Бирмингеме, Глазго и в других городах. Они мгновенно растеклись по всей стране. Люди высыпали на улицы – устраивают драки, мародерствуют. Горят дома и машины.
Меня вернули домой, потому что я дочь своего отца. Я в тепле и безопасности. Но люди, которые живут в этих городах, больше не увидят покоя.
Все происходящее не укладывается в голове. Убитые горем родители Кензи хотели не этого: они призывали разорвать порочный круг насилия. Но вся страна вдруг воспользовалась смертью мальчика, чтобы умножить страдания.
А папа? Я ждала, что он придет в бешенство, потребует объяснений и выдать имена тех, кто со мной был. Я надеялась, что хоть раз смогу рассказать ему, о чем думаю, и, может быть, хотя бы раз он послушает.