у качков, которые меня игнорировали, у чирлидерш, для которых я вообще не существовал, у старост классов, у «Людей Иисуса»… у всех.
Меня зовут Кал-Эл, я прибыл к вам с Криптона, отведите меня к своему вождю.
– Это я написал! – громко заявил я.
Парень, игравший директора, вытащил пистолет. Нам разрешили использовать только игрушечный пистолет, но в руках директора был стартовый пистолет нашего физрука, который непонятно каким образом оказался на сцене.
Я побежал. Он выстрелил. Я рухнул на пол в брызгах искусственной крови.
Зал взорвался. Люди аплодировали, кричали и так сильно топали ногами по трибуне, что спортзал трясся и вибрировал от пола и до самого потолка.
Событие вовсе не было премьерным показом на Бродвее или новым телешоу, которое транслировали бы на миллионную аудиторию. В этом не было ничего эдакого.
Бога ради, это был всего лишь спектакль учеников средней школы. Но это был первый раз, когда мне аплодировали за то, что я написал, впервые я почувствовал, что меня ценят, и это утвердило мою веру в то, что я должен был стать писателем. Все следующие дни, где бы я ни появлялся, студенты, которые даже не знали моего имени, заметив меня, кричали вслед: «Эй, писатель, хорошая работа! Давай пиши!»
Да-а, признаюсь, я подсел.
Приближался день выпуска, и Кати понимала, что может потерять последний шанс обратить меня в истинную веру. Поэтому она приложила все силы, чтобы уговорить меня пойти с ней в «Дом Аббы». Она сказала, что в пьесе я с юмором и сатирой изобразил «Людей Иисуса» и было бы справедливо дать им шанс ответить. Она, конечно, была права, а поскольку я к тому же был в нее влюблен, то согласился пойти с ней в кафе в пятницу вечером. Обычно выбраться из дома вечером было довольно сложно, но в тот период отец все больше времени проводил по рабочим делам за городом, что значительно все упрощало. Я не знал, какого рода поездки это были. Меня переполняло чувство облегчения только оттого, что его не было рядом, поэтому я не придавал им большого значения.
В кафе яблоку негде было упасть. Мы с Кати сидели на полу, скрестив ноги, все время сдвигаясь вперед, потому что людей становилось все больше и больше, пока наконец все не сидели коленка к коленке. Это место явно не подходило для посетителей, испытывающих проблемы с мочевым пузырем. Внутри воздух был настолько горячим, что к парковке постоянно тянулась дорожка людей, которым стало дурно. Местная музыкальная группа «Дети Аббы» играла и пела госпелы в современных фолковых аранжировках, читала проповеди, предлагала аудитории петь хором и рассказывала личные истории прихода к вере, перемежая их шутками.
НО ЭТО БЫЛ ПЕРВЫЙ РАЗ, КОГДА МНЕ АПЛОДИРОВАЛИ ЗА ТО, ЧТО Я НАПИСАЛ, ВПЕРВЫЕ Я ПОЧУВСТВОВАЛ, ЧТО МЕНЯ ЦЕНЯТ, И ЭТО УТВЕРДИЛО МОЮ ВЕРУ В ТО, ЧТО Я ДОЛЖЕН БЫЛ СТАТЬ ПИСАТЕЛЕМ.
Все, что я видел, было совсем не похоже на знакомые мне традиционные службы в католических храмах.
В перерывах между музыкальными номерами члены «Детей Аббы» просили пришедших поделиться историями о том, как они встречались с проявлениями божественного в их жизни. Одна из девушек подняла руку, и тут я заметил, что рядом с ней сидел один из наших учеников, который играл в моем спектакле.
– Вы же знаете о школьной пьесе, где нас высмеяли?
– Да, конечно знаем! – крикнул кто-то в ответ.
– Так вот я привела с собой одного из парней, которые смеялись над нами со сцены! – гордо заявила девица, и толпа, вместо того чтобы обрушиться на него с обвинениями, зааплодировала, приветствуя гостя.
Когда шум утих, встала Кати и обратилась ко всем остальным.
– У меня есть кое-что поинтереснее! – гордо сказала она, приобняв меня. – Я привела с собой парня, который написал эту пьесу!
Аудитория взорвалась смехом и дружелюбными шутками в мой адрес. Если бы я нашел дырку в полу, если бы я нашел сам пол, то выскользнул бы прямо через нее и просочился бы глубоко под землю. Но вместо этого я пробормотал что-то про «ничего личного» и снова сел на пол, надеясь, что больше не привлеку их внимание.
Вечер продолжался, люди делились своими встречами с Христом, пели и молились. Затем кто-то за моей спиной завел странную песню. С одной стороны, это было похоже на пение, а с другой – что-то иное. Девушка пела, голос становился все громче, и вот он уже подчинялся какому-то единому гипнотическому ритму. Звуки песни не были похожи ни на один человеческий язык. К ней присоединились другие, и волна голосов соединилась в едином порыве. Я вспомнил, что читал о чем-то подобном в журнальной статье. Там такое пение называли глоссолалией, или даром говорения на языках. Но одно дело – читать о подобном феномене, а другое – слушать вживую. Я чувствовал, что и меня уносят волны экстаза, переполняющие помещение. Не нужно было даже быть верующим, чтобы быть очарованным этой атмосферой.
А потом со мной заговорила Кати, увещевая меня обратиться к Богу. Все вокруг подняли правые руки в молитвенном жесте, а второй рукой упирались мне в спину, словно призывая уверовать. Логическая часть моего мозга отказывалась в этом всем участвовать. Тобой манипулируют, не поддавайся.
Но эмоции и психологическое давление были воистину чудовищными. Это нельзя было назвать тихим моментом прозрения, это было чем-то вроде духовного наезда.
– Чувствуешь ли ты Иисуса в себе? Ты веришь, что он хочет спасти тебя? – спросила Кати, и ее лицо почти касалось моего. – Ты веришь?
Я закрыл глаза. Я не мог разобраться в своих мыслях, все перемешалось в голове. Возможно, в тот момент часть меня действительно верила или, по крайней мере, хотела верить. Голоса певших обволакивали меня, я открыл глаза и посмотрел на Кати. Ее лицо горело, она была так красива, она была первой девушкой, которая обратила на меня хоть какое-то внимание, всегда ждала моих ответов… И мои чувства победили разум.
Я ЗНАЛ ТОЛЬКО, ЧТО ПОСЛЕ ВСЕЙ СВОЕЙ ЖАЛКОЙ ЖИЗНИ Я ХОТЕЛ СТАТЬ ЧАСТЬЮ ЧЕГО-ТО ЛУЧШЕГО И СВЕТЛОГО. Я ПРОСТО ХОТЕЛ БЫТЬ СЧАСТЛИВЫМ.
Даже сейчас я не могу вам с уверенностью ответить, уверовал ли я тогда или нет, чувствовал ли я Бога в себе или ничего не чувствовал. Я знал только, что после всей своей жалкой жизни я хотел стать частью чего-то лучшего и светлого. Я просто хотел быть счастливым.
И я хотел, чтобы она тоже была счастлива.
Поэтому я сказал ей, что верю.
И она обняла меня.
Они все обняли меня.
Я был обречен.
Торжественная церемония выпуска прошла в четверг, 15 июня 1972 года. Ее основной темой был следующий лозунг: «А может, все это потому, что он идет под звук другого барабана?» (Это были семидесятые года, когда нас вообще ничего не смущало.) С речью на церемонии вручения дипломов выступил Кен Пагаард. Этот выбор был не очень понятен, особенно для тех, кто был всерьез озабочен существованием коммун, которыми Кен руководил. После официальной части Кати и все остальные разъехались с друзьями на праздничные вечеринки. Мне же такой вариант был недоступен. Отец сказал, что приготовил кое-что особенное в честь этого события. Я вдруг начал думать о поездке в «Диснейленд» или ужине в каком-нибудь хорошем месте и даже о последующем конвертике с деньгами, но в итоге не случилось ни первого, ни второго, ни третьего.
Дома устроили вечеринку, на которую были приглашены только двое гостей, приятели отца. Одним из них был его собутыльник из местного бара, а другим оказалась Ирен (это не настоящее ее имя), парикмахерша лет под пятьдесят, но одевалась как тридцатилетняя. Она тоже была собутыльницей отца. Они были знакомы еще по кабакам в Патерсоне, и вот теперь с папашиной помощью переехала в Калифорнию. Фирменным элементом ее стиля был пышный черный парик-улей, настолько старый и потрепанный, что он никогда не садился правильно. Он выглядел как сбитая машиной кошка, которая теперь вынуждена вечно косить единственным оставшимся глазом, высматривая бродячих собак. Была ли она профессиональной проституткой (как утверждали некоторые) или просто отцовской партнершей по сексуальным утехам (как считало большинство), я не знаю. Но она провела немало ночей, шатаясь по городу с Чарльзом, и часто приходила к нам домой, чтобы навестить его. Если мать и имела что-то против этого, то чувство самосохранения заставляло ее благоразумно молчать.
ОТЕЦ СКАЗАЛ, ЧТО ПРИГОТОВИЛ КОЕ-ЧТО ОСОБЕННОЕ В ЧЕСТЬ ЭТОГО СОБЫТИЯ.
В тот вечер вся троица продолжала пить, и пили они так, что, будь на их месте другие, они бы давно уже отдали богу душу.
Меня наполняла злоба. Я понял, что это была вечеринка моего отца, а не моя, как будто бы это у него был выпускной.
Его друзья.
Его успех.
Его пьяная вечеринка.
– Ты никогда б не добился этого, не будь меня рядом, – отец повторял эти слова снова и снова, ему и в голову не приходило, что я окончил школу вопреки всему, что он делал, а не наоборот. – Если бы не я, ты бы подыхал на улице от голода!
Когда бутылки виски и водки опустели, я несколько раз порывался уйти в свою комнату, но каждый раз меня возвращали за стол, ведь я был важным элементом реквизита на его празднике. Где-то около полуночи он повернулся к Ирен, драматическим жестом указал на пустой стакан и сказал: «Нужно еще бухло. Сходи купи бухла».
Потом он посмотрел на меня: «Поезжай с ней. Смотри, чтобы она ни во что там не вляпалась».
Я хотел было отказаться, но отец был уже в той стадии опьянения, которая в одно мгновение могла перейти в пьяное буйство, и поэтому проще было сделать так, как велено. Как только мы вышли, Ирен повисла на моей руке. Она шаталась из стороны в сторону и запиналась, от нее несло алкоголем, дешевыми духами и закисшим тальком. Парик в форме улья сбился набок под углом, который нарушал все законы гравитации. В свете фонарей на парковке я увидел, что ее заношенное черное платье было зашито сбоку нитками другого цвета.