В какой-то момент я спряталась в спальне, а крики и звуки ударов все еще раздавались, когда я уснула от изнеможения, наложившегося на действие таблеток. А может, это моя психика пыталась защитить меня от всего этого кошмара. Когда я проснулась, стояла мертвая тишина, было рано, солнце только начинало всходить. Я тихо спустилась вниз, чтобы посмотреть, жива ли еще мама. Тут я услышала какой-то шум в спальне родителей. Дверь была чуть-чуть приоткрыта, и я осторожно заглянула внутрь. Он насиловал ее, шепча на ухо нежности в духе: „Ты, соска, шалава, как ты посмела сделать это?“»
Я наивно полагал, что, если уеду из дома, вся отцовская ярость обрушится на меня, а не на мать и сестер, так как именно я брошу ему вызов. Мне казалось, что если он поймет, что не сможет вечно удерживать нас под своим контролем, то это поможет ему вести себя спокойнее.
Если бы я узнал о том, что случилось той ночью, то точно вернулся бы и убил сукина сына, не думая о последствиях.
Глава 16Кровь на улице
Ларри Кларк, глава нашей коммуны на Митшере, не был в восторге от моей мечты стать писателем, тем более писателем-фантастом.
Как и многие другие евангелисты, он считал фантастику тем самым литературным жанром, который был чуть ли не создан самим дьяволом, и только работы К. С. Льюиса были очевидным для всех исключением. Он предложил мне пересмотреть мой выбор карьеры и выкинуть всю фантастику, которую я принес с собой. Я возразил, сказав, что все эти книги нужны мне для занятий. После долгих споров он наконец оставил меня в покое, но напомнил, что мне разрешено посещать колледж только потому, что это служит интересам церкви. Ей нужны были образованные последователи, но разрешение могло быть отозвано в любой момент. Кроме того, мне запрещалось писать что-либо без предварительного одобрения идеи будущего рассказа самим Ларри, дабы избежать антихристианских мотивов.
Я неохотно согласился, но только для того, чтобы от меня отстали. Я писал и буду писать то, что хочу, если даже мне придется делать это втайне от других.
За исключением этих сложностей, Ларри был хорошим человеком. Он всегда был готов поговорить и очень помогал мне, когда я только ушел из дома и переехал в коммуну.
А потом наступила ночь, когда я проснулся от знакомого шума двигателя отцовской машины на улице.
Я быстро оделся и выскочил из дома.
Отец сидел в машине перед домом и гонял двигатель, заставляя его реветь на разный лад прямо под окнами.
– Быстро в машину! – пьяно заорал он. – Я сейчас превращу в труху этот долбаный дом!
Он нажал на газ, и машина двинулась вперед. Я отпрыгнул и закричал, чтобы отец остановился, а в это время на улицу высыпали остальные жители. Мы окружили машину, стараясь помешать отцу, но он продолжал давить на газ и медленно двигаться вперед.
Мы отходили назад, а отец то нажимал на тормоз, то на педаль газа, раскачивая машину взад-вперед и продвигаясь все ближе к дому.
И тут я услышал знакомые звуки: «Глям-плям, глям-плям», – это был звук тапочек Ларри, шлепавших по тротуару. Он только встал с кровати, выглядел заспанным и кутался в халат.
– Что происходит? – спросил он.
– Мой отец грозится разрушить дом, если я не сяду в машину.
Ларри посмотрел на машину, на отца, на дом, а потом снова на машину.
– Да пусть ломает, – сказал он. – Дом застрахован.
– Но… нет, мы не можем…
– Да не снесет он его, – сказал Ларри и посмотрел на остальных. – Так, давайте-ка все идите в дом, до утра осталось совсем ничего.
Мы посмотрели друг на друга, немного сомневаясь, а потом повернулись и пошли в дом.
Ларри постучал по капоту машины.
– Ну давай, вперед, – сказал он. – Нам не помешает новая кухня.
Грязно ругаясь, отец дал задний ход, отъехал в конец улицы для разгона, и вдавил педаль в пол.
Взревев, машина рванула вперед, а потом резко застыла у самого бордюра, а от шин шел дым.
– Да что с вами не так, мать вашу! – орал отец. – Хотите, чтобы я убился, да?
Ничего не ответив, Ларри закрыл за собой дверь и зашлепал в спальню: «Глям-плям, глям-плям».
Отец еще немного угрожающе поревел двигателем перед домом, а потом уехал.
Я лежал на верхней койке в спальне, а в голове все прокручивал в голове действия Ларри в этой ситуации.
Отец заявился, чтобы напугать нас всех. Но Ларри победил его, потому что в его действиях и словах не было и тени страха. «Ну давай, вперед».
«Никогда не давай им понять, что ты боишься, – сказал я себе. – Никогда».
Несмотря на то что я делился своими рассказами с учителями и друзьями, я еще ни разу не пытался опубликовать свои работы, справедливо опасаясь неизбежных отказов.
Но теперь, когда у меня было новое жизненное кредо: «Никогда не давай им понять, что ты боишься», я начал рассылать рассказы по различным журналам, указывая в контактах адрес моего приятеля. Вскоре у меня собралось несколько коробок из-под обуви, доверху набитых отказами. Они приходили от таких журналов, как Analog, Fantasy and Science Fiction, Playboy и Saturday Evening Post. Я посылал рассказы даже в New Yorker. Я считал, что, если уж проваливаться, так по полной.
И это действительно был всем провалам провал.
Шли месяцы, рассказы никто не печатал, и я начал подумывать о том, что я недостаточно хорош. Я заканчивал рассказ, прочитывал и рвал его на клочки и тут же начинал писать следующий, надеясь, что в этот раз выйдет хорошо. Однако все было напрасно. Рассказы сквозили пустотой, потому что у меня у самого не было чувства идентичности ни как у человека, ни как у писателя. Всю свою прошлую жизнь я старался быть непохожим на отца, я пытался быть другим или превратиться в невидимку. Но теперь, когда началась моя взрослая жизнь, как мне ответить на вопрос «Кто я такой»? Что я хочу сказать как писатель? Верю ли я в Бога или просто хочу в него верить? Я действительно хочу быть членом общины или для меня это просто удобный способ избежать неприятностей? Меня терзали сомнения, а вокруг не было других писателей, к которым я мог бы обратиться за советом.
НО ТЕПЕРЬ, КОГДА У МЕНЯ БЫЛО НОВОЕ ЖИЗНЕННОЕ КРЕДО: «НИКОГДА НЕ ДАВАЙ ИМ ПОНЯТЬ, ЧТО ТЫ БОИШЬСЯ», Я НАЧАЛ РАССЫЛАТЬ РАССКАЗЫ ПО РАЗЛИЧНЫМ ЖУРНАЛАМ, УКАЗЫВАЯ В КОНТАКТАХ АДРЕС МОЕГО ПРИЯТЕЛЯ.
И тут я вспомнил, что в одной из своих статей Харлан Эллисон указал номер своего домашнего телефона. Я мучился от нерешительности. Может быть, попробовать? А что, если это просто шутка или это чей-то еще номер? Хуже могло быть, только если номер был действительно его. О неспособности Харлана выносить и минуты общения с дураками ходили легенды. Он бы в мгновение выпотрошил меня и снял бы уже три шкуры, пока я соображал бы, что сказать. Он был опытным охотником, а я пушистым зайчиком. Это определенно был не лучший сценарий для знакомства.
«Ну и ладно», – подумал я и набрал номер.
Время тянулось бесконечно, пока наконец не раздался характерный щелчок, и я услышал:
– Слушаю вас.
Я на секунду запнулся, а потом, преодолев страх, начал говорить:
– Это… я, э-э-э… а это Харлан Эллисон?
– Да, это я. Что вы хотели? – только произнес он это как «дашовыхотели?» с интонацией человека, который просит, чтобы его оставили в покое.
Я понял, что весь уже мокрый от пота.
– Эм, мистер Эллисон, меня зовут Джо Стражински, и я…
– И вы что?
– Я писатель, но дела идут не очень хорошо, да и рассказы никто не печатает, я подумал, может, вы мне что-нибудь посоветуете?
Для протокола: это самый глупый вопрос, который вообще можно задать писателю. Невозможно ответить на этот вопрос, не будучи знакомым с текстами, а общие советы абсолютно бесполезны. Каждый писатель знает, что это глупейший вопрос, потому что его постоянно задают им всякие идиоты вроде меня.
– Значит, вас никто не печатает?
– Да, все так.
– И вам нужен мой совет?
– Да, сэр.
– Ну, хорошо, вот вам мой совет: перестаньте писать всякую хрень.
– Да, сэр.
– Потому что если то, что вы пишете, не хрень, то рано или поздно вас кто-нибудь напечатает, ведь так?
– Да, так.
– Значит, раз вас не печатают, вы пишете хрень. Следовательно, прекратите писать всякую хрень.
– Да, сэр, мистер Эллисон, – мой тонкий голосок робко попискивал в моих же ушах. – Спасибо за совет.
Ту-ту-ту!
Я положил трубку и принялся молиться, чтобы земля разверзлась и поглотила меня, не оставив ни малейшего следа[41].
В июле у Сэнди был день рождения, и я хотел сделать ей хороший подарок. Ей нравились русские лакированные шкатулки, которые продавались в маленьком магазинчике в Ла-Холье, но самая дешевая стоила восемьдесят долларов, и я не мог ее купить, так как жил на пять долларов в неделю. Поэтому я решил продать пару книг, которые привез с собой, когда переезжал в коммуну.
Когда Ларри узнал об этом, то велел мне отдать деньги, объяснив, что и книги, и деньги принадлежали коммуне, а не мне. Забрав деньги, он назначил наказание за то, что я сделал все в тайне, хотя единственная причина, по которой он вообще об этом узнал, заключалась в том, что я рассказал о своих намерениях всем, кто жил в нашей коммуне, потому что я не знал, что делаю что-то плохое.
Это было совершенно несправедливо. Но, с другой стороны, это было чепухой по сравнению с тем, что произошло через несколько дней.
Так как некоторые из участников тех событий еще живы, я ограничусь лишь тем, что скажу, как однажды вернулся в коммуну раньше обычного (в доме не должно было никого быть) и обнаружил там Кена Пагаарда в интимной компании нескольких женщин, прихожанок нашей церкви. Это было результатом того самого пресловутого «внутреннего излечения», которое он проповедовал.
Иными словами, он встречался с женщинами и убеждал их делиться с ним самыми сокровенными секретами личного и сексуального характера. Встречи принимали все более и более интимный характер, пока наконец не переросли в тривиальный секс.