– Ах, это… – ответила она. – Мне нравится его носить, потому что я отрезала нижнюю часть карманов, посмотри, – она засунула руки в карманы и показала, как они торчат со стороны изнанки. – Так я могу поиграть с собой во время фильма.
В течение наших с ней отношений, которые то заканчивались, то снова начинались, Лиз нравились моя застенчивость, наивность и отсутствие опыта.
Как-то вечером мы сидели в кафе Farrell’s Ice Cream Parlour и ели большую порцию бананового сплита на двоих, когда в кафе зашла девушка и прошла мимо нашего столика, направляясь в туалет. Когда она отошла достаточно далеко, Лиз посмотрела в ее сторону и сказала:
– Классные сиськи.
– А я и не знал, что женщины отмечают такие детали друг у друга, – сказал я.
– Мне нравятся женщины, – улыбнулась Лиз.
– Хорошо, – смысл ее ответа прошел как-то мимо меня. – То есть ты не соревнуешься с другими девушками…
Лиз наклонилась над столиком, и, прежде чем она успела что-то сказать, в ее глазах я прочитал слово «идиот».
– Нет, я говорю, что мне и женщины тоже нравятся.
Ее слова дошли до меня секунд через тридцать.
– А-а… А-а-а!
Как-то вечером она пригласила меня на вечеринку с ее друзьями в квартиру где-то в Imperial Beach. Мы приехали, и я заметил, что на полу во всех пяти спальнях лежали матрасы. «Должно быть, еще не все вещи распаковали», – подумал я.
Немного позже мы сидели и трепались о чем-то в гостиной, и краем глаза я заметил нечто странное, происходившее в углу комнаты. Наклонившись к Лиз, я сказал ей шепотом:
– Без паники, но там, в углу, вон тот мелкий парень только что разделся догола.
– Ну конечно, он разделся. Ой, дорогой, ты что, не знал?
Тут сегодня будет оргия.
Моя социальная тревога ракетой вырвалась из головы и взорвалась ярким фейерверком, который наверняка был виден из далекого космоса. Увидев ужас в моих глазах, Лиз рассмеялась и взяла меня за руку.
– Ничего страшного, мы не обязаны тут оставаться.
По дороге домой она шепнула мне в ухо то, что я услышал, как: «Как я хочу поскорее довезти тебя до дома и отряхнуть и хвост, и гриву!»
Все время, пока мы ехали домой к Лиз, я сидел и думал о том, что она сказала. Отряхнуть меня? И хвост, и гриву? Что это, мать твою, значит? Может, это и не значит ничего, но ведь и про оргию я тоже ничего не знал.
– Ты в порядке? – спросила Лиз.
И тут я смятенно начал:
– Ты сказала, что хочешь довезти меня до дома и отряхнуть меня, и я вот сижу и думаю, при чем здесь хвост и какая у кого грива, а может, это вообще значит, что ты сейчас мне и хвост, и гриву оторвешь, а может, это еще что значит, откуда мне знать, я ведь никогда не общался с твоей компанией, и вообще, я просто хочу знать, что ты собираешься со мной сделать, когда мы приедем и…
К этому моменту Лиз хохотала так, что чуть не съехала в кювет. По щекам текли слезы, она едва могла говорить, но тем не менее выдавила сквозь смех:
– Да не отряхнуть, а оттрахать! Оттрахать!
Через несколько недель она уехала к родственникам в другой штат, и мы не виделись несколько месяцев.
Но как-то вечером я уходил из кампуса и шел к автобусной остановке и вдруг услышал автомобильный гудок, которым кто-то явно пытался привлечь мое внимание.
Я повернулся и увидел Лиз, которая лихо затормозила у тротуара.
– Привет, ну как ты тут?
– Хорошо, – ответил я.
– Что делаешь?
– Да вот, домой иду. Нужно кое-что написать до завтра.
– Нет, нет, нет! – воскликнула она. – Ты должен был сказать, что только что встретил друга, которого не видел сто лет, а потом сесть в машину, поехать ко мне домой и весь оставшийся день заниматься любовью с одной прекрасной рыжеволосой девушкой, которая считает тебя ужасно сексуальным.
Я посмотрел на подъезжавший автобус, а потом на Лиз.
Мне надо было выбрать: или провести день с рыжеволосой красавицей, или вернуться домой и засесть за пишущую машинку.
Рыжеволосая или машинка, трахаться или писать.
В этот момент я почувствовал, что должен поступить, как настоящий писатель, потому что иначе я бы голову на хрен потерял.
– Хотел бы я поехать, – сказал я и покачал головой. – Не могу, надо ехать домой, работать[46].
– Хорошо, сладкий, пока, люблю тебя! – Лиз нажала на педаль и помчалась вниз по Колледж-авеню.
Я никогда ее больше не видел.
Сейчас мы друзья в «Фейсбуке».
Чего только не бывает.
19 августа 1977 года я получил диплом бакалавра социологии и, таким образом, стал безработным сразу по двум направлениям: как по социологии, так и психологии. К тому времени я уже написал сотни статей для Daily Aztec и понимал, что наконец-то был готов покинуть университетскую газету, чтобы попытать счастья в местных газетах и журналах, работая в них на полную ставку. Кроме того, я формально выполнил свою часть сделки с отцом и получил второй диплом. Пора было двигаться дальше.
Как всегда, мое решение не обрадовало отца, а только вызвало очередной приступ злости.
МНЕ НАДО БЫЛО ВЫБРАТЬ: ИЛИ ПРОВЕСТИ ДЕНЬ С РЫЖЕВОЛОСОЙ КРАСАВИЦЕЙ, ИЛИ ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ И ЗАСЕСТЬ ЗА ПИШУЩУЮ МАШИНКУ.
– Да что ты, мать твою, возомнил о себе?! – орал он.
– Ты же никто, ты пустое место, тебе в жизни не стать писателем. Что, думаешь, ты особенный? Да хрен тебе. Вздор собачий. Пишешь, пишешь, а что с этого имеешь? Доллар здесь, доллар там. Думаешь, сможешь так прожить? Бред сивой кобылы. Мне плевать, какой магистерский диплом ты получишь, по психологии, социологии или еще по какой-нибудь херне, но ты его получишь. Любой неудачник может стать бакалавром. А я хочу, чтобы все знали, как я заставлял тебя стать сраным магистром.
Все было так же, как и тогда, когда был мой школьный выпускной. Неважно было, чего я хотел или принесет ли получение диплома какую-то пользу. Он просто хотел показать всем, что это его победа и его достижение.
– Ты получишь степень магистра, – кричал он. – А если нет, то зачем мне посылать твоих сестер в колледж, если они еще глупее тебя? И если твоя мать не сможет убедить тебя делать то, что я говорю, то она за это заплатит.
Делегированный успех был не единственной причиной заставить меня продолжать учебу. Мне было уже двадцать три, и я жил отдельно, но отец вовсе не был намерен отпускать меня еще дальше от себя и своей зоны влияния. Вынуждая меня поступать в магистратуру и получать бесполезную очередную степень, отец делал последнюю попытку сохранить свою власть надо мной. Мы оба знали, что он и цента не даст мне на оплату занятий, и мне снова придется брать займы и еще больше влезать в долги, и эту мою слабую сторону отец еще успеет использовать немного позже. Хочешь, чтобы я помог тебе расплатиться? Тогда делай, что я говорю.
ВМЕСТО ТОГО ЧТОБЫ ПОЛУЧАТЬ УДОВОЛЬСТВИЕ ОТ СОБСТВЕННЫХ НАПЕЧАТАННЫХ СТАТЕЙ, Я УПИВАЛСЯ СВОЕЙ ЗЛОСТЬЮ.
Я хотел было послать его куда подальше, но в этом случае сестры вряд ли смогли бы пойти учиться в колледж. Поэтому я записался на магистерскую программу на факультете средств массовых коммуникаций и продолжил писать статьи как фрилансер, хотя времени на это оставалось совсем немного.
Я научился искусно скрывать свои эмоции, но глубоко в душе моей оставалась темная и всеразрушающая ярость, оставшаяся от моего общения с Божьими людьми, от потери всех моих друзей и от избиения чуть ли не до смерти. Добавьте ко всему этому перспективу прожить следующие два года в качестве заложника, и станет понятно: жить так, как мне предстояло, было просто невыносимо. Я пытался избавиться от накопившейся злости, изгоняя ее в процессе работы, но это не помогало. Когда журналисты заканчивают статью, они обычно печатают «-30-» внизу страницы, что означает конец копии. Я бы мог легко заменить этот знак фразой «Вот, получите», потому что каждая моя статья была ударом в лицо всех людей, которые когда-либо делали мне больно. Вместо того чтобы получать удовольствие от собственных напечатанных статей, я упивался своей злостью.
Я был в состоянии понять, что такое эмоциональное состояние просто убивает мою работу, но не имел ни малейшего понятия, как все остановить. Поскольку я застрял в универе на вполне предсказуемый период жизни, то решил выбрать предметы и модули, которые могли бы помочь той части моего мозга, что отвечала за писательство, и удержать меня от помешательства. Я записался на два модуля сценарного искусства, в первом семестре занятия вел приглашенный профессор, известный драматург Норман Корвин. Все считали его «писателем писателей», он был самым известным и почитаемым автором радиопостановок в сороковые годы и превосходил Орсона Уэллса и Арча Оболера, вместе взятых.
Пресса называла его поэтом радиодрамы, а такие актеры, как Хамфри Богарт, Рита Хейворт, Эльза Ланчестер, Уолтер Хьюстон, Граучо Маркс и Чарльз Лоутон, выстраивались в очередь, мечтая участвовать в его радиопостановках. Корвину поручили написать радиопьесу о победе в войне и немецкой капитуляции, а потом ее транслировали на всех трех каналах, – такое было в первый и последний раз в истории американского радио.
Мне очень хотелось попасть к нему в группу, но в нее принимали только студентов магистратуры, которые изучали средства телекоммуникации и кино (СТК). Регистрация на такие занятия требовала физического присутствия в деканате, где служащий сверял имя кандидата с именами в списке студентов магистратуры, допущенных к занятиям. Если студент был в списке, ему выдавали соответствующую электронную карту. Есть карты – есть право посещать занятия. В случае с группой Нормана ограничения были еще жестче – ученики магистратуры СТК могли записаться только на один модуль его учебного курса, а не на оба. Помимо этого, каждый студент должен был предоставить примеры своих работ, которые он изучал лично. У меня как раз была хорошая работа, одноактная пьеса «Смерть в бездействии», но меня не было в списке, а получить электронные карты во время регистрации было невозможно.