Умные люди, сразу сообразившие, чем пахнет дело, промолчали, а потом незаметно отделились от армии, в которой начались выяснения отношений, и отправились на соединение с армией короля. Когда спустя сутки порядок наконец-то удалось навести, оказалось, что испарилась почти четверть и так уже не очень большой армии, что привело герцога в крайне отвратительное настроение — вместо спасителя страны он выступил в роли жалкого паяца, которого даже собственные солдаты не воспринимают всерьез. Усилившиеся придирки лишили его армию еще какой-то части солдат, а когда он попытался начать репрессии против беглецов, это вылилось в почти восстание и потерю еще одних суток. Так что ничего удивительного, что к столице герцог Эндорский подходил в таком настроении, что даже его собственные соратники предпочитали держаться от него подальше. Однако режиссеры всего спектакля надеялись, что герцог Нинсельский, который вел к столице набранную гораздо более мощную и многочисленную армию, сумеет утихомирить идиота и возьмет его отряд под свой контроль, наведет порядок — сейчас важен каждый солдат в противостоянии с королевской армией. Единственное, что оставалось непонятным для заговорщиков, — почему король ничего не предпринимает. По их расчетам он уже должен был лихорадочно собирать отряды в единую армию и мчаться в столицу спасать семью и разбираться с мятежом. Вместо этого армия короля оставалась на месте и продолжала оборонительные бои против Эриха. Более того, некоторые его отряды даже переходили в наступление и громили разъезды родезцев. В общем, вели себя так, словно и не было никакого мятежа. Это сбивало с толку, заставляло нервничать, ошибаться…
…Герцог Вертонский, старик, как назвал его Артон, хмуро изучил письмо и швырнул его в стену. Все идет не так, и непонятно, где ошибка! Он криво усмехнулся. Его недооценивали всю жизнь. Мало кто догадывался, сколько решений в Совете на самом деле принято под его диктовку, за сколькими событиями маячила его тень. Герцог, в отличие от всех этих напыщенных идиотов, не стремился к свету, ему хватало возможности незримо дергать за многочисленные ниточки, являясь, по сути, истинным правителем королевства. Старому королю удалось сломить сопротивление Совета, и герцог думал, что уже утратил свою власть, но король вовремя умер, а молодой Артон оказался крайне неопытным. Вскоре теми или иными средствами герцогу удалось добиться изгнания Алазорского, вернуть позиции Совету и снова начать диктовать свою волю.
Его считали стариком, который ни во что не вмешивается… пусть их, дурачки. Ему не надо лично озвучивать свою волю, для этого есть другие — крикливые идиоты, которые порой сами не знают, чью волю выполняют.
И вдруг откуда-то вынырнул этот новый герцог, и все пошло наперекосяк. Вернулся герцог Алазорский, Артон вдруг стал проявлять упрямство и перестал прислушиваться к решениям Совета. Снова стали возвращаться времена его отца, когда Совет лишь фиксировал решение короля. И Вертонский понял, что молодого волчонка нужно давить, пока он еще не вырос, благо недовольных найти несложно. Дальше все организовать, подготовить и… остаться самому в тени. Но эти идиоты не могут справиться даже с простейшим делом! Почему королевская армия все еще стоит на месте? Его люди обещали Эриху, что дорога будет открыта, а в обмен Эрих обещал признать нового короля и поддержать его среди других королевств. Ну а три провинции, которыми придется пожертвовать… невелика потеря.
— Что можешь еще сказать? — повернулся Вертонский к гонцу, одновременно его доверенному лицу и специалисту по разным деликатным поручениям.
— Королевская армия, похоже, не собирается сниматься с места. У Эриха уже серьезные проблемы с продовольствием, он до сих пор не может собрать свои обозы…
— Меня это не волнует. Почему не рухнул Артон? Вы пытались воздействовать на него?
— Мои люди не имеют на короля никакого влияния, ваша светлость… более того, кажется, Алазорский и Танзани что-то почувствовали и разработали свои планы. Бегство королевской семьи тому подтверждение. Без серьезной подготовки такое не случилось бы.
— Их еще не нашли?
— Нет, ваша светлость. Наши люди перекрыли все дороги и тропки, но, кажется, из города они не выходили.
— «Похоже, кажется…» Вы хоть в чем-то уверены?
Лурт вздрогнул под пронзительным взглядом герцога и поежился. И какой идиот считает этого старика безобидным, чуть ли не выжившим из ума?
— Ни королева, ни принцесса город не покидали, я в этом уверен.
— Но найти вы их не можете?
— Ваша светлость, в городе сейчас творится настоящий кошмар! Как только подойдет армия герцога Нинсельского, мы сумеем навести порядок и тогда обязательно разыщем их, а пока мы блокируем все дороги — им не выбраться из столицы.
— Смотри, Лурт. Если выберутся, ты ответишь за это головой!
Лурт сглотнул.
— Я не подведу, ваша светлость.
— Не подведешь, не сомневаюсь, — хмыкнул герцог. — А что слышно об этом выскочке?
Выскочкой герцог Вертонский называл Вольдемара.
— Он… мы не можем найти его. Последний раз его армию видели в Нинселе.
— Ну и ладно. Главное, что он оттуда не успеет ничего сделать.
— Но ваша светлость… у замка герцога собрана большая армия под командованием нового графа Иртинского… если она выступит к столице…
— Сколько их?
— Человек восемьсот всадников Конрона и около двухсот арбалетчиков.
— Этого совершенно недостаточно, чтобы повлиять на события. У одного герцога Нинсельского тяжелой конницы вчетверо больше.
— Но есть еще армия самого герцога. У него там три тысячи его новой пехоты…
— Новой пехоты… Что в пехоте может быть нового? В любом случае они не успеют. Вы ведь перекрыли все дороги в герцогство?
— Не сомневайтесь, ваша светлость, ни один гонец не проскользнет.
Армия под командованием Конрона с пехотой, посаженной на новые телеги, как раз в этот момент пересекла границу герцогства и форсированным маршем двинулась в сторону Родердона. Гонцы с этой вестью катастрофически запаздывали, и эту новость герцог Вертонский получил только через два дня, когда как-либо реагировать было уже поздно. К сожалению, совсем обогнать армию мятежников не получилось, слишком уж большая фора была у герцога Нинсельского. По всему выходило, что Конрон успеет к столице спустя всего лишь несколько часов после него, что совершенно недостаточно для укрепления позиции в столице и наведения порядка. Обороняться в охваченном бунтом городе бессмысленно и крайне опасно. Собранный военный совет пребывал в самом безрадостном настроении.
Конрон, как загнанная лошадь, метался по всей палатке и искал выход, поймав себя на мысли, что размышляет, как бы в подобной ситуации поступил Вольдемар. Покосился на командиров пехотных полков Вольдемара. Те сосредоточенно о чем-то спорили, склонившись над картой, Джером сидел чуть в сторонке, нервно покусывая губы, для него успех или провал значили гораздо больше, чем для прочих.
— А что мы все зациклились на столице? — вдруг поднял он голову. — Наша главная цель — мятежники. Если мы разобьем армию Нинсельского, то у мятежников не останется военной силы.
Все ошарашенно повернулись к нему.
— Разобьем? — Конрон удивленно посмотрел на Джерома. — Их втрое больше нас!
— И что? — Джером вдруг почувствовал необыкновенное воодушевление. — Они нас не ждут — раз, наша пехота намного сильнее их — два, мы будем диктовать, где и когда сражаться, — три. Вспомните, что говорил Вольдемар: удивил — победил!
Теперь все в палатке смотрели на Конрона, а он пытался понять, насколько этот безумный план реален. Не познакомься он в свое время с Вольдемаром, даже слушать это безумство не стал бы, но сейчас… Он посмотрел на пехотных командиров.
— Вы отвечаете за своих людей?
Те переглянулись.
— Мы сделаем все, как положено!
— Хорошо! — решился Конрон. — Высылаем разведчиков, мы должны точно знать, где враг, потом сделаем так…
…Когда латники Конрона атаковали походную колонну мятежников, герцог Нинсельский решил, что они сошли с ума. Однако те неожиданно легко раскидали охранение и врубились в основную колонну, посеяв там панику. Мятежники уже находились на расстоянии нескольких километров от столицы и надеялись, что их марш закончен, поэтому к такому нападению не были готовы совершенно, и с охранением у них дело обстояло так себе, ведь теоретически они шли по дружеской земле. Да и солдаты готовились сражаться с плохо вооруженной чернью, но никак не с рыцарской конницей.
Пока сумели организовать отпор, навести порядок, прошло несколько часов, снова двинулись в дорогу, проклиная налетчиков… и уперлись в оборонительную линию войск герцога Торендского — саперы за выигранное время сумели совершить настоящий подвиг. Каждую складку местности они сумели использовать с толком, прикрыли «ежами» наиболее опасные направления, вывели стрелометы и спрингалды.
Если бы герцог Нинсельский был более сдержанным человеком… Но его просто вывела из себя эта задержка, тем более что он видел в первых рядах противника выстроенную пехоту, из трусости спрятавшуюся за какие-то жалкие деревяшки. Герцог не знал боевых качеств новой пехоты Вольдемара, а просветить его было некому.
Конрон решился на такой план как раз потому, что знал и верил, но даже он все равно иногда тревожился. Если пехота не выдержит и побежит… С другой стороны, это был единственный шанс заставить врага атаковать. На выстроившихся в обороне рыцарей Нинсельский может и не пойти с ходу, а любая потеря времени недопустима, кто знает, в чью пользу играет время. А пехота… пехоту, по местным понятиям, разгонит любой рыцарь с оруженосцем.
Конница мятежников стронулась с места и, набирая скорость, рванулась в сторону замерших пехотинцев. Конрон, наблюдавший за атакой с холма, сжал кулаки. Сейчас он с удовольствием находился бы в первых рядах, но раз принял план, предложенный офицерами генштаба, как говорили они о себе, то вынужден был стоять и смотреть. Вообще, тут, по его мнению, все были ненормальными. И действовали ненорма