Из-за туч выглянуло солнце, и Трауб молча следил, как большие, похожие на географическую карту, тени скользили по траве.
— Теплеет, — сказал кто-то. — Кажется, денек будет на славу.
— Это точно, — согласился другой.
Трауб наклонился и принялся завязывать развязавшийся шнурок, а в следующую секунду вздрогнул от утробного рева толпы. Пол завибрировал.
Через поле по направлению к помосту шли три человека. Двое — чуть позади третьего, который двигался неуверенной походкой с опущенной головой.
Трауб глядел на понурую, ковыляющую по траве фигуру, на ее непокрытую лысую голову, и неожиданно для себя ощутил какую-то слабость и легкую тошноту.
Казалось, прошла целая вечность, пока два стражника втащили осужденного на помост и подтолкнули его к стулу.
Когда осужденный уселся на свое место, толпа снова взревела. Высокий представительный мужчина шагнул к амвону и прочистил горло (микрофоны разнесли звук по всему стадиону). Затем он поднял руку, требуя тишины.
— Ладно, — сказал он, — ладно…
Людское скопище медленно успокоилось. Наступила тишина. Трауб крепко сцепил пальцы рук. Ему стало немного стыдно.
— Ладно, — повторил человек. — Добрый день, леди и джентльмены. От имени президента Соединенных Штатов я приветствую вас на очередном Общественном Порицании. Как вам известно, сегодня ваш гнев будет направлен против человека, которого правосудие Соединенных Штатов признало вчера виновным, против профессора Артура Кеттриджа!
При этом имени толпа издала звук, похожий на рычание пробуждающегося вулкана. Из центральных трибун было брошено несколько бутылок, но они не долетели до осужденного.
— Через минуту мы начнем, — сказал спикер, — но сначала я хочу представить вам Преподобного Чарльза Фуллера из Церкви. Воскресения, что на Парк Авеню. Он прочитает молитву.
Вперед выступил маленький человечек в очках, встал у микрофона на место предыдущего оратора, закрыл глаза и откинул голову назад.
— Отец наш Небесный, — сказал он, — тот, кому мы обязаны всеми благодатями сей жизни, к Тебе мы взываем — даруй нам силы действовать согласно правосудию и в духе истины. Мы молим Тебя, о Господи, даруй нам веру в то, что дело, кое мы намерены совершить сегодня, является Твоим делом и что все мы лишь скромные исполнители Твоей божественной воли. Ибо сказано: плата за грех — смерть. Загляни глубоко в сердце этого человека, чтобы найти там зерно раскаянья, если таковое там есть, а если нет, то высади его там, о Боже, в Своей доброте и Своем милосердии.
Последовало непродолжительное молчание, затем преподобный Фуллер кашлянул и сказал:
— Аминь.
Толпа, притихшая во время молитвы, снова загудела, когда стала усаживаться.
К микрофонам подошел первый спикер.
— Ну, так, — сказал он. — Вы знаете, какое дело нам предстоит, и вы знаете, почему нам надо его сделать?
— Да, — завопили тысячи голосов.
— Тогда к делу. На этот раз я рад представить вам одного великого американца, который, как говаривали в старину, не нуждается в представлении. Недавний президент Гарвадского университета, а нынче советник государственного секретаря, леди и джентльмены, доктор Говард С. Уэлтмер!
Шквал аплодисментов всколыхнул воздух над стадионом.
Доктор Уэлтмер выступил вперед, обменялся рукопожатием со спикером и поправил микрофон.
— Благодарю, — сказал он. — А теперь не будем терять времени, ибо то, что нам предстоит сделать, если мы хотим, чтобы все было как надо, потребует от нас много энергии и всей нашей способности к концентрации.
— Я прошу вас, — продолжал он, — не отвлекаться и сосредоточить внимание на человеке, который сидит на стуле слева от меня, на человеке, который, по-моему, является самым гнусным преступником нашего времени — на профессоре Артуре Кеттридже.
Толпа испустила пронзительный рев.
— Я прошу вас, — сказал Уэлтмер, — подняться. То есть пусть каждый встанет. Мне сейчас нужен каждый из вас… Я вижу, у нас тут сегодня почти 70 тысяч… Мне нужно, чтобы каждый из вас прямо посмотрел на этого изверга в человеческом обличье, на Кеттриджа. Покажите ему, какой чудесной силой вы обладаете, силой, таящейся в глубине ваших эмоциональных резервуаров, продемонстрируйте ему все ваше презрение, всю вашу ненависть, пусть знает, что он злодей, хуже убийцы, что он предатель, что его никто не любит, и он не нужен ни одной живой душе во всей Вселенной. Презирайте его с жаром, превосходящим солнечный.
Люди вокруг Трауба потрясали кулаками. Их глаза сузились: кончики губ опустились, суровые складки прорезали лбы. Какая-то женщина упала в обморок.
— Давайте, — кричал Уэлтмер, — вы чувствуете это!
Трауб с ужасом ощутил, что под действием этих заклинаний кровь быстрее заструилась в его жилах, сердце неистово колотилось. Он почувствовал нарастающий в нем гнев. Он знал, что ничего не имеет против Кеттриджа. Но он не смог бы отрицать, что уже начинает ненавидеть его.
— Во имя ваших матерей! — кричал Уэлтмер. — Во имя будущего ваших детей, во имя любви к родине! Я требую от вас, чтобы вы излили свою силу в презрении. Я хочу, чтобы вы стали свирепыми, такими яростными, как звери в джунглях, когда они защищают свои дома. Вы ненавидите этого человека?
— Да! —ревела толпа.
— Изверг! — орал Уэлтмер. — Враг народа! Ты слышишь, Кеттридж?!
Трауб облизнул пересохшие губы. Он видел, как сидевшая на стуле скрюченная фигура конвульсивно выпрямилась и рука ее рванула воротничок — первый признак того, что Сила коснулась своей жертвы. Толпа восторженно взвыла.
— Мы умоляем, — кричал Уэлтмер, — вас, людей у телевизоров, наблюдающих нас, присоединиться к нам и выразить свою ненависть к этому негодяю. Я призываю людей по всей Америке встать в своих жилищах! Обернитесь на восток. Глядите в сторону Нью-Йорка и пусть гнев истекает из ваших сердец. Дайте ему излиться свободно и без помех!
Человек рядом с Траубом, отвернувшись в сторону, блевал в носовой платок. Трауб схватил бинокль, который тот на минуту выпустил из рук, и, бешено вращая колесико настройки, направил его на Кеттриджа. Наконец резкость установилась и осужденный стал виден ясно и совсем близко. Трауб обнаружил, что его глаза полны слез, а тело сотрясается от рыданий и явно испытывает непереносимую боль.
— Он не имеет права жить! — кричал Уэлтмер. — Обратите на него свой гнев! Вспомните самую сильную злость, которую вы когда-либо испытывали по отношению к семье, друзьям, согражданам! Соберите ее, усильте, сконцентрируйте, и направьте пучком на голову этого дьявола во плоти! Давайте, давайте, давайте! — пронзительно вопил Уэлтмер.
В этот миг Трауб уже забыл свои сомнения и был убежден в безмерной тяжести преступлений Кеттриджа, а Уэлтмер заклинал:
— Отлично, уже получается. Теперь сосредоточьтесь на его правой руке. Вы ненавидите ее, слышите?! Сожгите плоть на его костях. Вы можете это! Давайте! Сожгите его заживо!
Трауб не мигая смотрел в бинокль на правую руку Кеттриджа, когда осужденный вскочил на ноги и, завывая, сорвал с себя куртку. Левой рукой он зажал правое запястье, и тогда Трауб увидел, что кожа на запястье темнеет. Сначала она стала красной, потом темно-пурпурной. Пальцы судорожно сжимались и разжимались, и Кеттридж на своем стуле дергался и извивался как дервиш.
— Так, — подбадривал Уэлтмер, так, правильно. У вас получается. Сосредотачивайтесь! Так! Сожгите эту гнилую плоть. Будьте подобны карающим ангелам господним. Уничтожьте эту гадину! Так!
Кеттридж уже сорвал рубашку, и видно было, как темнеет его кожа на всем теле. Он с криком вскочил со стула и спрыгнул с платформы, упал на колени в траву.
— О, чудесно, — кричал Уэлтмер. — Вы настигли его своей Силой. А теперь взялись по-настоящему! Пошли!
Кеттридж корчился, извивался и катался по траве, как угорь, живьем брошенный на раскаленную сковороду.
Трауб больше уже не мог глядеть. Он положил бинокль и пошатываясь пошел вверх по проходу.
Выйдя за пределы стадиона, он пешком прошел несколько кварталов, прежде чем опомнился и остановил такси.
Эндрю НортонБездарный маг
История любой профессии содержит в себе величайшие триумфы, от которых захватывает дух, и забытые поражения. Между этими двумя крайностями можно наблюдать личностей, не способных, по всей видимости, достичь высочайших вершин, но, однако же, и не барахтающихся беспомощно в безднах, которые разделяют эти самые вершины. В Нагорном Холлаке бывали маги, при публичном упоминании имени коих благородные лорды спешили рассыпаться в реверансах. Что они говорили приватным образом — оставалось, при некоторой удаче, их личным делом. При некоторой удаче — ибо никто не мог быть вполне уверен в происхождении вечерних теней, кружащих у очага, или даже в родословной паука, ткущего в углу свою паутину. (Такая неопределенность временами угнетающе действует на нервную систему).
Но попадались также маги и чародеи, стоящие весьма близко к противоположному краю социальной лестницы, едва сводившие концы с концами и обитающие в хибарах-развалюхах, окруженных непривлекательными болотами. Некоторые же опускались до проживания в пещерах, где беспрестанно капала вода и стены были испещрены пометом летучих мышей — украшение, без которого вполне можно обойтись. Клиентурой таких магов были окрестные крестьяне, приводившие на исцеление прихворнувшую корову или захромавшую лошадь. Корова… лошадь… — когда человек, посвятивший себя магии, должен был по праву вершить судьбы племен и народов, загребать сокровища из казны сюзеренов, жить в поместье, надежно охраняемом по ночам тварями, что сопят под дверями и удерживают незадачливых визитеров внутри их келий от заката до рассвета — или наоборот, в зависимости от привычек визитера. У колдунов, среди гостей, желательных или нежелательных, встречается весьма разномастная публика.
У колдунов нет возраста. А долгая жизнь в протекающей и битком набитой летучими мышами пещере делает человека мрачноватым. Впрочем, народ, идущий в чародеи, как правило, не бывает особо приятным в общении. Людям этой профессии свойственен несколько угрюмый взгляд на жизнь.