– Меня всегда поражают наши дети и вы, ответственные родители, каждый год приходящие на наше представление. – Ее серьезные глаза усиленно моргали. – Получается, что мы действительно работали не напрасно, правда, ребята? – Она обвела любовным взглядом детей, ждавших внизу и всячески выражавших свое согласие. – Как вы знаете, дети очень готовились к сегодняшнему вечеру, разучивали песенки, помогали украшать зал – правда красиво получилось?
Зрители согласились, что так и есть. Блейк не стал соглашаться и заплакал. Мелисса принялась покачивать его вверх-вниз на колене, между тем как миссис Беверли попросила всех отключить мобильные телефоны и удалить «слишком впечатлительных» младенцев из зала, если они не очень довольны происходящим. В завершение директриса призвала всех похлопать исполнителям первого номера, чтобы заранее поощрить их, – и представление началось.
Первыми выступали две юные тамильские танцовщицы в алом и бирюзовом сари, покусывая губы и поглядывая друг на друга. Обе кружились и изгибались под музыку, позволяя вискозному шелку красиво струиться, потом выпрямлялись и сверялись с тем, что делает напарница. Слишком страшно было улыбнуться публике, встретиться с кем-то взглядом, а страшнее всего – со своими отцами и матерями (вероятно, с матерями в особенности). Так что в этом номере контакт между аудиторией и исполнителями полностью отсутствовал, отчего исполнительницы вызывали дополнительное умиление.
– А-а-ах, какие славные, – произнесла женщина рядом с Мелиссой, возле которой сидела девочка из жилого комплекса, та самая, большеголовая.
За тамильскими танцовщицами последовал госпел в исполнении школьного хора. Затем вышла греческая соло-танцовщица средних лет, чья-то мать, в народном платье с оборками спереди, расшитым подолом из лилового бархата и короткими пышными рукавами, дополненном зелеными, в блестках перчатками до локтя и золотыми туфлями, крепко облегавшими широкие короткие ступни. Лишенная всякой застенчивости, со своими бычьими, атакующими движениями, женщина являла собой разительный контраст с предыдущими танцовщицами. Всякий раз, когда она кружилась, приподнимая подол, или делала какой-нибудь аффектированный жест своими руками в блестках, зрители аплодировали. В волосах у нее был белый цветок и черная заколка. Она танцевала под густую и звучную музыку, с гортанными переборами струнных и тяжелыми континентальными басами. Во время выступления она начала потеть. Пот собирался в складках, прорисовавшихся у нее на лбу, темнея в подмышках, но она без всякого смущения продолжала, пока музыка не достигла крещендо: тогда она победоносно завершила свой номер, опустившись на одно колено и раскинув руки. Зрители разразились овацией, отдавая должное отваге и блеску ее выступления, ее готовности радоваться жизни в любом возрасте, подавая детям вдохновляющий пример. Жить никогда не поздно. Живи. Живи полной жизнью. Танцуй так, словно никто на тебя не смотрит.
Затем пришел черед тринидадского карнавала, потом последовала декламация стихотворения Бенджамина Зефенайи. Под занавес выступил Джастин, тот самый выпускник, который пришел петь. Но пение оказалось хуже, чем ожидали зрители при такой рекламе. Его с щедрыми похвалами представила миссис Беверли, и он под аплодисменты взошел по ступенькам на сцену, в обычной белой футболке поло и адидасовских кроссовках. Он шел, слегка откинув голову назад, словно собирался задать миру какой-то вопрос. Песня началась без вступления. Джастин не улыбнулся, ничего не сказал, просто обхватил микрофон обеими руками, бессмысленно уставился прямо перед собой и выдал мучительную версию песни «Angels» Робби Уильямса. Он приколотил песню черными гвоздями к кресту и потащил этот крест вверх по мрачному безжизненному холму, где она медленно испустила дух после многих затяжных и болезненных аккордов.
– Господи, кто ему сказал, что он умеет петь? – проговорила женщина, сидевшая рядом с Мелиссой.
Да, он был не Ледженд и даже не Робби, и, когда он закончил, облегчение в зале казалось почти осязаемым; те, кто пытался исподволь отключиться, зажав уши изнутри, теперь снова могли расслабиться, откинуться на спинки стульев и смотреть показ мод; мелькающие туда-сюда оборки и ткани и шествие безухих дам в тюрбанах.
После представления Майкл повел Риа вырезать польские узоры из бумаги, дегустировать фуфу, разрисовывать ладони хной и поедать мармелад «Харибо», а негодующая Мелисса отправилась домой вместе с Блейком. Позже он рассказал ей об этой чудовищной поездке домой, включая подземного исполнителя «Hercules» и остановку поезда в туннеле, но она держалась с ним очень холодно. Неужели Дездемона мертва, вместе со всеми своими отпрысками?
Все так и продолжалось. Они отдалялись друг от друга. Ее тело забыло его руки. Теперь они стали партнерами в самом нудном смысле слова, и сложность состояла в том, что они не могли обсудить это со своими лучшими друзьями, потому что до сих пор лучшими друзьями друг друга были они сами. Взамен Мелисса как-то вечером позвонила своей подруге Хейзел.
– Мне надо купить шмоток, – сообщила она.
– Мне тоже!
– Ну, тебе вечно надо.
Хейзел всегда отлично одевалась. Вероятно, даже сейчас, в этот унылый воскресный вечер, она сидела в своем дизайнерском плетеном кресле-качалке, облаченная в платье и изящные туфельки.
– Жизнь это тряпочки, – ответила Хейзел.
– Верю, верю. Шопинг-терапия. Безотказное средство.
– Что у тебя стряслось?
– Ничего.
– Да ладно.
– В общем, когда у тебя будет время?
– Например, в субботу. Как тебе?
– Давай.
– Давай.
И они условились встретиться в «Топшопе».
7Дездемона
– Иногда я не понимаю женщин, – сказал Майкл Дэмиэну.
– Я тоже, – ответил Дэмиэн.
– Вот вчера, например, я хотел ее обнять – и знаешь, что она сказала?
– Что?
– Сказала: ты просто хочешь, чтобы я тебя обслуживала.
– Обслуживала?
– Как на бензоколонке. Она – заправка, я – бак машины. Я ей ответил, что я не бак.
– А она что?
– Нет, говорит, ты – бак. Все мужчины – баки. Вы используете женщин как топливо. Ты приходишь домой и рассчитываешь, что я буду лежать и поджидать тебя в сексуальном белье.
– А ты что?
– Сказал, что это неправда. Что я просто проявил любовь и симпатию, помнишь такие вещи? А она: ну да, ты хочешь, чтобы тебя всю жизнь страстно любили, да? А я: ну да, хочу, что в этом плохого?
– А она что?
– Сказала, мне надо трезво смотреть на вещи, что теперь все по-другому и жизнь не может идти вот так. Чувак, я вообще не понимаю, что с ней случилось. Она как будто превращается в другого человека.
– Может, это послеродовая депрессия. У Стефани была после рождения Саммер. Они от нее просто безумные становятся. Тебе надо смириться, вести себя кротко.
– Кротко.
– Ну да.
– Не хочу я быть кротким.
– Знаю. Но другого пути нет.
– Боже.
– И чем у вас все это кончилось?
– Она легла в постель. А потом я тоже лег в постель.
– В ту же постель?
– Нет. Я спал на диване.
После столь серьезного признания наступило мрачное молчание.
Был вечер пятницы, они выпивали после работы в брикстонском «Сате-баре». Вообще-то сначала они встретились на станции и пошли оттуда к крытому рынку в поисках бара, но друзей встревожило, что там нет чернокожих: их нигде не было видно, как будто всех их прогнали в темные мышиные норы на стыках зданий с улицей, – так что Майкл сказал: чувак, пошли в «Сате». Здесь они и сидели теперь, в ярко-розовом сиянии, в гламурном конце Колдхарбор-лейн, напротив – KFC, за углом – кинотеатр «Рици»; этот бар служил традиционным местом встреч для тех, кто отправлялся танцевать в «План Б». Это было одно из немногих мест в Брикстоне, которому удалось устоять под обезличивающим напором джентрификации. Собирались женщины в блескучих топах, кокетливых жакетах и шелковых платьях, с длинными гладкими волосами, нарощенными на их лживые головы, и с ошеломляющими ногтями. Такое место требовало усилий и от парней: хорошая стрижка, лучшие джинсы, по возможности подкачанные мышцы. Дэмиэн в своем скверном костюме ощущал себя жалким провинциалом. Майкл тоже пришел в костюме, но тот лучше сидел и пошит был получше, из гладкой темно-синей ткани, к тому же Майкл надел строгий пиджак, а к нему джинсы с модным ремнем, причем пузо у него не висело, как у Дэмиэна. Когда-то давно они обсуждали костюмы и свое к ним отношение. Для Дэмиэна, казалось, эта задача непосильна: пиджак всегда был ему слишком широк в плечах, а брюки – слишком тесны, и где бы он ни покупал костюм, тот всегда выглядел так, словно приобретен в Blue Inc на Оксфорд-стрит. И хотя Майкл утверждал, что и ему непросто, на самом деле у него не было таких проблем. Он одевался в деловом стиле – так, как одеваются деловые люди. Он двигался уверенной походкой. Как будто это не требовало от него никаких усилий – как и многое другое.
Чтобы поправить свое пошатнувшееся душевное здоровье (так видела ситуацию Стефани), Дэмиэн стремился проводить больше времени в Лондоне – для воссоединения с самим собой. Именно он предложил встретиться сегодня вечером. И как же приятно было пройтись по Брикстон-роуд среди вечерней сутолоки и сидеть здесь, в уютных кожаных креслах рядом с барной стойкой, вместе с близким другом, с мисочкой орехов и голосом Роя Айерса, звучащим из динамиков. Дэмиэн снова начинал томиться по прежней жизни, и опасность крылась в том, что сейчас, рядом с Майклом, эта жизнь уже не представлялась настолько недостижимой, как в Доркинге. Можно снять где-нибудь квартирку-студию, думал Дэмиэн, совсем не обязательно шикарную, просто крышу над головой, навещать Стефани и детей по выходным, дописать роман, уж в Лондоне он его наверняка допишет, а может, даже и заключит договор с издательством. От этой мысли Дэмиэна бросало в пот – как и от нехорошего удовольствия, с которым он слушал откровения Майкла. В раю