и тому подобное, пока Мелисса, как она надеялась, закончит свою колонку: она и так уже не уложилась в срок.
Чтобы загрузить обоих детей в машину, пришлось повозиться: пока пристегнешь Блейка, пока затащишь в салон Риа с ее костылями. У Мелиссы почти не осталось времени на то, чтобы привести в приличный вид себя: она была в теплой серой куртке с капюшоном, с наскоро зашитой прорехой на подоле, в бежевом джемпере, подчеркивавшем ее кошмарный живот, все еще выпирающий после родов, и в кроссовках, до сих пор грязных после той роковой прогулки в лесу. В последнюю минуту Мелисса все-таки нанесла на губы немного блеска – единственный намек на ту парящую, жадную до жизни женщину, которая некогда заполняла своими текстами страницы журнала Open. В машине она включила радио, чтобы заглушить дурное настроение и щебет, доносящийся с заднего сиденья («Мама, а когда мне снимут гипс, можно мне будет пойти поплавать с Шанитой, Шакирой и Эмили?», «Мама, куда ты задевала эту куклу Братц, которую дали к моей сандалии?», «Мама, а ты знаешь, что маленькая ложь ведет к большой лжи, а большая ложь – к ужасной лжи?»). Они проехали мимо супермаркета «Теско-Экспресс». На ветровое стекло сеялась морось. Мелисса переключилась на «Radio 4»: программа «Женский час», успокаивающий, решительный голос Дженни Мюррей – для укрепления духа, для напоминания. Мелисса увеличила громкость.
– Мамочка, сделай потише, пожалуйста, – попросила Риа.
– Я слушаю.
– Но оно слишком громкое, и я не могу читать.
– Ты не читаешь, а болтаешь.
– Сейчас я читаю.
– Ах вот оно что, теперь ты читаешь? А как насчет меня? Как насчет того, чего мне хочется? Я тоже человек, между прочим. У меня есть желания, любимые занятия, хобби, а еще мысли, эмоции и чувства. Что мне полагается делать, когда ты так самозабвенно читаешь? Просто сидеть за рулем, смотреть на эту серую улицу, на этот серый дождь, а?
– Ладно, проехали.
Снова подхлестываемая чувством вины, Мелисса убавила звук, совсем чуть-чуть. Тут заплакал Блейк. Она попыталась успокоить его, протянув руку назад и взяв его за ступню, но это не произвело никакого воздействия.
– Он устал, – заметила Риа, гордясь своей осведомленностью о не очень-то эффективной системе Джины Форд. – Так, Блейк, мы же сказали тебе: утром ты просыпаешься, потом днем у тебя два маленьких сна и один большой сон, а потом ты очень долго спишь всю ночь, потом ты снова просыпаешься утром и повторяешь то же самое снова, и снова, и снова, и снова, хорошо?
В ответ он только сильнее заплакал, заглушая радио. Он плакал весь остаток пути до «Маленьких шалунов», но как только они туда добрались, тут же как назло уснул. Снова раздалось клацанье и стук: Риа извлекли из машины, разложили тяжеленную коляску «Макларен», лежать в которой Блейк именно сейчас совершенно не хотел, так что Мелисса взяла его одной рукой, другой толкая коляску, и они все втроем неловко побрели сквозь ледяной мокрый воздух в обитель ада.
Путь к «Маленьким шалунам» – это наклонная дорожка с тремя поворотами, которая ведет в подземную темницу, состоящую из конструкций ярких цветов, мешков для обуви и небольшого кафе. На первом склоне ты собираешься с духом, на втором чувствуешь, что тонешь, на третьем уходишь на дно. Ты слышишь взвизги, вопли и всхлипы шалунов всех возрастов и размеров, и это единственная музыка в помещении. Тебя окружают сетки и обивка. Все обшито мягким: стенки бассейна с шариками, дорожки в веселых туннелях, затянутых сетками, ступеньки, идущие к чудесной изогнутой горке, и полоса приземления у ее подножия. Шалуны скачут, цепляются за сетку, их обувь лежит в красных, желтых и голубых мешочках; они бегают, подпрыгивают, карабкаются наверх, со свистом несутся вниз. Матери (и почти никогда отцы) сидят поблизости на жестких деревянных стульях, и морщины у них на лицах удлиняются. Они сидят, скрючившись над своими напитками или даже над каким-то чтением, если всерьез рассчитывают, что это будет «время для себя» посреди всех этих постоянных требований чипсов, попить, сходить в туалет, разрешить конфликт между шалунами и отвезти их еще куда-нибудь, если им станет скучно. Есть и матери другого типа: они берут дело в свои руки, вернее – ноги, снимают туфли и сами, раскрасневшись и с потным лбом, ступают в бассейн из шариков, чтобы вместе с младенцем посмотреть на дующую машину, которая заставляет шарики порхать в воздухе благодаря хитроумному магнитному механизму; такая качает в воздухе Джимми (или как его там) над всем этим, и тот, как она надеется, все смеется и смеется, или просто растерянно болтается, чувствуя, что его сносит ветром; и тогда она опускает его на обитое мягким дно и разрешает ему сидеть, и сама тоже сядет, неудобно поджав под себя ноги, и, может быть, поболтает с другой матерью, тоже сидящей в бассейне, и обе согласятся – хотя они представляют собой два довольно крупных тела, которые мешают некоторым детям пролезать между сетчатыми туннелями, – что они имеют такое же право находиться здесь, и даже больше, ведь они здесь нужны. Мелисса принадлежала к первой из этих категорий.
– Скольких детей вы записываете? – спросила смотрительница «Маленьких шалунов», одетая в зеленую рубашку.
– Двух.
Девушка смерила Риа взглядом с головы до пят, явно отметив костыли, упирающиеся той в подмышки, и неуверенно протянула Мелиссе два браслета.
– Прошу на вход, – произнесла она, нажимая на кнопку, открывающую ограду. Та распахнулась, ярко-желтая и тоже снабженная сеткой. И погружение завершилось.
Машина, дующая на шары, сегодня не работала. Некоторые из детей использовали ее как трамплин для того, чтобы взобраться наверх и спрыгнуть вниз, но младенцев это не интересовало. День был учебный, и Риа оказалась тут единственным ребенком школьного возраста. Здесь не нашлось никого, с кем она могла бы завязать спонтанную, быстро проходящую дружбу. Она не сумела бы залезть по сетке или пробежать по туннелю, и ей оставалось лишь играть в одиночку среди мягкой обивки или стать средних размеров уткой. Плотный подземный воздух пронизывали теплые запахи пищевых добавок, кофе и недавно съеденных тостов с сыром, о чем также свидетельствовали корки, валяющиеся у ножек одного из стульев. Мелисса пробралась в относительно пустынный уголок, направляя коляску по кривой между стульями и столами, по-прежнему держа Блейка одной рукой. Риа последовала за ними – и села за стол, пока Мелисса снимала с Блейка башмачки. Поблизости сидели, беседуя, две женщины, а еще одна сидела в одиночестве с газетой.
– Мамочка, а можно мне чипсов? – спросила Риа.
– Мы же только пришли. Иди поиграй.
– Но я не могу.
– Можешь, можешь. Давай, снимай туфлю. Подожди, сначала крем. Я же тебе говорила, тебе надо все время мазать руки. Почему они у тебя постоянно такие сухие?
– Не знаю.
Намазав ей руки, Мелисса сняла с нее обычную туфлю, парой к которой служила гигантская войлочная сандалия, предназначенная для загипсованных ног. Мелисса поместила три предмета обуви в мешочки, а Блейка – в бассейн с шариками, попросив Риа поиграть с ним. Некоторое время Мелисса наблюдала за ней, такой очаровательной со своей хромотой, в своей синей юбке-солнце, из-под которой виднелась ее худенькая здоровая нога. Они с Блейком принялись, хохоча, кидаться друг в друга шариками, а Мелисса нерешительно вернулась в свой угол и вынула из сумки ноутбук. Трудно было сосредоточиться, одновременно приглядывая за детьми, но Мелиссе все-таки удалось написать одно предложение. Впрочем, вскоре к ней приблизились чьи-то угги, бледно-голубое пальто и большая коляска на четырех колесах.
– Привет, Мелисса! – воскликнул чей-то голос.
Это была Донна, знакомая из царства матерей; Мелисса также часто натыкалась на нее на местных игровых площадках, в проходах между стеллажами «Японии». Донна уже порывалась сесть, но Мелисса не улыбалась по-настоящему, а ее пальцы зависли над клавиатурой.
– О, прости! – Донна замерла вместе со своим транспортным средством. – Я тебе мешаю?
– Нет-нет… ничего страшного, садись…
У Донны были очки в голубой оправе в цвет пальто. Глаза за линзами, казалось, всегда таращились равнодушно – в то время как Донна болтала о кулинарии, о предпочитаемых муссах, хороших кексах, о разнице качества между, скажем, низкокалорийным черничным маффином из «Маркс энд Спенсер» и низкокалорийным черничным маффином из «Сейнсбери». «Маркс энд Спенсер» никому не переплюнуть.
– Мне больше нравится соленое, – заметила Мелисса. – Всегда предпочту пакет чипсов, а не пончик.
Чем больше они говорили, тем дальше отступал мир, они тонули, и пол темницы опускался все глубже и глубже. Воздух вокруг них прорезали голоса шалунов, под уродливыми неоновыми огнями, под землей, и среди этих воплей вдруг раздался резкий, отчетливо различимый крик Блейка. Он ничком лежал на мягком покрытии бассейна и плакал. Риа хромала обратно к столу на одном костыле.
– Мам, Блейк застрял в шариках.
– Где твой второй костыль?
– Не знаю.
– Что значит – не знаешь?
– Не знаю.
– Хорошо, где ты его оставила?
– Не знаю.
Мелисса извлекла Блейка из бассейна и отправилась искать второй костыль, который обнаружился под одним из столов. Блейк больше не желал играть в бассейне. Он хотел забираться в туннели, залезать на сетчатые высоты, как дети побольше, но осуществить это он мог лишь с помощью и в сопровождении матери, которой придется ради этого разуться. В своем порыве он устремился к одной из обитых мягким приступок, ведущих на первый уровень.
– Блейк, иди сюда, – позвала Мелисса. – Блейк, туда нельзя залезать.
Он добрался до приступки, вытянулся во весь рост и стоя попытался забраться на нее. Заплакал, когда это ему не удалось, и стал искать взглядом маму – которая уже опустилась на четвереньки. Донна таращилась на нее. Мелисса пролезла в туннель, высунув наружу еще обутые ноги и пытаясь отвлечь Блейка от приступки:
– Детка, ты слишком маленький. Иди сюда, вылезай.