Мелисса пожала плечами:
– Ты просто такая, вот и все.
– Да, но это так страшно.
– Хм… И потом, есть ведь и другой вопрос: что происходит дальше, когда они уже совсем вырастут и займут свое место в мире, когда они перестанут в тебе нуждаться.
Что-то в этой преданности материнству тревожило Мелиссу, хотя она и восхищалась целеустремленностью Стефани, ее непоколебимостью. Казалось, это рвение указывает на внутренний разлад, на какую-то возможность, которую Стефани в себе подавляет. Отчасти Мелиссе хотелось уничтожить все это в Стефани. Разнести ее дом на куски, взломать его и выволочь хозяйку наружу, чтобы все, что так глубоко в ней укоренилось, взлетело в воздух и приземлилось по-новому, образовав новые жизненные пути, новые возможности роста.
– И что же с тобой будет, – спросила Мелисса, – когда воспитание окончится? Сможешь ли ты вспомнить себя, вернуться к себе? Насколько тебе удается себя сохранить?
Теперь Стефани изучала Мелиссу: так бабушка могла бы смотреть на ребенка, желая ему помудреть, дальше продвинуться по оси времени, научиться отпускать то, за что держишься слишком крепко. Но при этом она задумалась и о своем собственном «я», которое когда-то давным-давно отпустила, – и попыталась нащупать его, в то же время зная, что это невозможно и не нужно.
– Кто знает? – ответила наконец Стефани. – Я просто найду себе другую ипостась. – Она снова рассмеялась: – Ты и правда думаешь, что я динозавр.
– Честно говоря, в каком-то смысле я тебе даже завидую.
– Почему?
– Потому что ты терпеливо относишься к своей жизни. Не пытаешься быть сразу всем одновременно.
– Но мне приходится быть еще и женой.
Мелисса взяла чашку, помедлила, прежде чем отпить. Она хотела сказать это Дэмиэну, но сейчас слова как будто сами собой вылетели у нее изо рта – и она тут же пожалела, что их произнесла:
– Майкл хочет, чтобы мы поженились.
– Да? – Стефани улыбнулась. – Сделал тебе предложение?
– Мы просто об этом говорили. Он считает – пора. Прошлой ночью он мне сказал: мы достигли той точки, после которой надо или пожениться, или разойтись.
– Хм. Понимаю.
– И?..
– Ты спрашиваешь мое мнение?
– Я сама не уверена, как быть.
И Стефани, в свою очередь, тоже захотелось убить эту штуку в Мелиссе, эту штуку, которая цеплялась за смутное, за неощутимое, за чистую возможность. Будь устойчивой, цельной женщиной, разделенной надвое. Будь твердой, скованной, привязанной к чему-то крепкому.
– Что ж, соглашайся, – сказала Стефани. – Возьми на себя обязанности. Прими свое положение как есть, со всеми недостатками. И тогда ты сможешь просто быть счастливой, вместо того чтобы все время сражаться и сомневаться. Давай, избавь его от мучений.
Следующие два дня шел дождь. Он лил почти постоянно, изредка перемежаясь периодами слабенького солнца, недостаточно яркого для радуги. Скользящая, мягкая морось шуршала в воздухе, от земли поднимался шелест. На пляже было пусто и сыро, буйки плескались в одиночестве. Бассейн казался мокрее, холоднее, хотя его поверхность порой разбивали самые храбрые из детей – Риа и Джерри, которые вообще не понимали, как это дождь может стать помехой, если ты погружен под воду. На третий день радуга все-таки появилась, во всем блеске, на крыльях новой вспышки солнца, – и даже не одна, а целых две: двойная арка многоцветной дороги на голубом фоне. Из мрака вышло солнце в абрикосовом сиянии, словно огромная потерянная сережка. Дети выбежали на улицу, к свету. Жара постепенно высосала воду с травы, пожелтевший хлопчатый зонтик высох, из кустов вытащили мангал для прощальной пятничной фиесты.
Для отвальной накупили мяса, шампуров, кукурузных початков. Картошку и зелень для салатов. Булочки для бургеров и булочки для хот-догов. И выпивку – конечно же, снова выпивку. Запасы спиртного иссякли за дождливые вечера, за игрой в «двадцать одно» и за еще одной игрой, именуемой «куча дерьма». Накануне Майкл и Пит не ложились до утра и проснулись только в обед, явившись к нему с отекшими, болезненными лицами. Еще пива, еще рома, еще виски, еще тоника.
– Сколько нам вообще надо выпивки? – воскликнула Стефани.
– Не беспокойся, она вся дырочку найдет, – отозвалась Хейзел, разбирая покупки, отыскивая им место в холодильнике и ненадолго в морозилке, чтобы кое-что из напитков охладилось быстрее. Пить начали рано, пока куриные ножки подрумянивались на решетке, а угли пыхтели во всю мочь, пока полоски свиной грудинки истекали соленым соком, пока рыба уплотнялась и прогревалась в своей фольге. Ближе к вечеру солнце ушло по траве в темно-зеленом плаще, и она снова стала хрустящей. Майкл и Пит лечили пивом свое похмелье: Пит командовал у мангала, Майкл ему ассистировал. Вид у них был мальчишеский, заговорщицкий, и они постоянно перешучивались. Дэмиэну казалось, что его бросили, забыли. Может, его чувство юмора не годится для таких ситуаций? Может, он не так дружен с Майклом, как полагал? Все это способствовало тому, что облик Мелиссы, сходящей вниз по ступенькам, когда он уже снова собрался ускользнуть ради очередной порции Толстого, показался ему легким и прелестным. На ней было желтое платье в горошек с белым воротничком. Волосы распущены, никаких сережек.
– Очень мило выглядишь, – заметил Дэмиэн.
– Спасибо.
– Платье тебе идет.
– Спасибо!
Мысли сами текли на язык, и он не мог их удержать. Может, из-за пунша, который Дэмиэн понемногу прихлебывал с трех часов дня, – из тех пуншей, что на вкус напоминают малиновый сироп с примесью бензина. Теперь, окутанный насыщенной ягодной дымкой, Дэмиэн уже не считал свои чувства к Мелиссе мимолетным увлечением. Нет, все было куда серьезнее. Каждый раз, оказываясь на пляже, он старался не сравнивать ее со Стефани – ее пружинистое тело, ее красивые ступни, йоговскую подтянутость, то, как она ела пончик, так, словно на самом деле вовсе не ест пончик, а вот когда Стефани ела пончик, она выглядела ровно так, словно просто ест пончик. За неделю, что Дэмиэн спал поблизости от Мелиссы, она приобрела в его сознании новое измерение. Вода в душе шумела Мелиссой. Лестница хранила ее шаги, ее очертания прорисовывались среди теней, ее голос пронизывал воздух, словно песня ветерка.
– Мне в нем немного странно, – призналась она. – Я вообще-то почти не ношу платья. Вот решила попробовать нарядиться ради нашей последней ночи. – Она коснулась пустой мочки уха, и море серебряных браслетов колыхнулось вокруг ее поднятого запястья. – Блейк, слава богу, спит, так что я могу спокойно тусоваться. План такой: как можно раньше отправить их всех спать, а самим дебоширить. Ты готов?
– Мне только рубашку сменить.
– Ладно. Но если ты намерен читать, то имей в виду: я не думаю, что Хейзел сегодня с этим смирится. Толстого и его приятелей не приглашали.
Она потрепала его по волосам и унеслась, оставив легкую дымку аромата, к грохоту «Нирваны», звучавшей из айпода Майкла. У колонны уже началась небольшая дискотека. Саммер учила Хейзел и Аврил (которая теперь выглядела более довольной – она все-таки свыклась с Андалусией) движениям хип-хопа; каждая по очереди воспроизводила движения, остальные копировали. На траве здесь и там валялись куриные кости. Мангал еще не потух, угли светились.
– Хочу всю ночь не спать! – заявила Риа. – Можно?
– Нельзя, – твердо ответила Стефани.
Лишь ближе к одиннадцати дети наконец ушли с верхней лестничной площадки: им надоела доносящаяся снизу беспредметная пьяная болтовня взрослых, их разглагольствования о методах воспитания, пересуды о никому не интересных знаменитостях и ценах на жилье и восторженные отзывы и воспоминания о фильмах, которых они не видели. Усталые дети рухнули в кровати, и им приснился полет обратно в Англию, где их собственные постели, пустые, безмолвные, ждали, когда самолет вынырнет из облаков и устремится вниз, к дому.
– Знаешь, чего мне хочется? – Хейзел обратилась к Мелиссе. – Мне хочется сходить поплавать.
– Тебе? Ты же не умеешь плавать.
– Могу просто окунуться. Давай, пойдем со мной.
– Нет. – Мелисса отмахнулась. – Мне не хочется плавать. Мне хочется уютненько посидеть вот в этом теплом, сухом кресле.
– Не позволяй ей плавать. Она пьяная. Может утонуть. – Стефани тоже выпила больше своей нормы. Ей хотелось танцевать. Запел Майкл Джексон, и она в самом деле пустилась приплясывать за диваном, не выпуская из рук бокал с вином. На комоде горели две большие черно-белые лампы, окрашивая гостиную в медные тона. Дверь в сад была распахнута. Под прыгучие ритмы песни «P.Y.T.» разговор свернул на Майкла Джексона, на его предстоящие гастроли с пятьюдесятью концертами.
– Не сможет он выдержать все эти представления, – заявила Хейзел. – Ни за что. Я слышала, он и петь-то больше не может. Как он вынесет пятьдесят концертов?
– А может, и вынесет, – возразил Пит. – Видно, ему очень нужны деньги.
– Это рекламный ход, чтобы опять привлечь к нему внимание, – вставил Майкл. – Неважно, может он петь или нет. Люди просто хотят увидеть его, потому что это он.
– Ну, я слышала, что он по-любому того, – заметила Хейзел, подливая себе вина. – Одна моя подруга работает с его менеджерами. Она рассказывала, что однажды пришла к нему домой, он открывает дверь, а по лицу у него размазана помада.
– Что, в дом в Неверленде? – спросил Дэмиэн.
– Ну да.
– Твоя подруга была в Неверленде?!
– Судя по всему, да.
– Ух ты. И как там?
– Не знаю. Если хочешь, я у нее спрошу, – сказала Хейзел не без сарказма. Ей не очень нравился Дэмиэн. Он слишком серьезно ко всему относился и вообще был немного странноватый.
Между тем Майкл Джексон продолжал взвизгивать в динамиках. Звучала композиция «Wanna Be Startin’ Somethin’», первая в альбоме Thriller. Головы кивали в такт, плечи двигались.
– Кто-нибудь пойдет? Почем билеты?
– По сотне. Может, по двести. Меня Пит приглашает.