Начался дождь. А с ним – гром. Небеса разверзлись. Серебристые копья сверкали сквозь тучи, электризуя башни, ножами рассекая воздух. Все стало темно-серым. Через эту внезапную грозу, в какое-то послеполуночное время, Майкл брел развинченной от виски походкой через холм, мимо «Коббс-Корнер», вниз по торговой улице, ожидая, что дом встретит его спокойным и мирным, из второй комнаты будет доноситься нежное дыхание детей, из главной спальни – недоброе дыхание Мелиссы. Поэтому его встревожило, когда он застал ее в коридоре, в пеньюаре цвета капучино, с голыми плечами, с голой грудью, в полосе света из потолочного окна, с растрепанными, дикими волосы. Увидев ее такой, он захотел тут же схватить ее, устремиться к ней, чтобы лизать ее берега, взять ее в плен, всасывать ее, пожирать ее, заполнить ее всю и заставить ее взорваться в буре любви, окатив его тучей брызг, предаться ему, как когда-то. Но она сказала:
– Где ты шлялся, мать твою?
И он все равно улыбался, потому что не мог сдержаться, потому что она вызывала внутри его вихрь просто из-за того, что стояла вот так, потому что она до сих пор так на него действовала, даже сейчас, даже после всего, что было.
– Ходил выпить, – ответил он. Плечи у него промокли от дождя.
– Куда? С кем?
– С Дэмиэном, в Брикстоне. А у братьев Уайли была туса, так что потом мы к ним заглянули.
Она фыркнула с выражением негодования и отвращения.
– И ты мне даже не мог позвонить и сказать, где ты? Я тебе несколько часов пытаюсь дозвониться. Ты даже трубку не в состоянии взять?
– Телефон разрядился! – проорал он.
– А почему ты сам не позвонил? Тебе это даже в голову не пришло? Что ты за человек такой?
– Ладно, ладно, извини! – Майкл покачнулся, и она заметила, что губы у него стали дряблыми от выпитого. – Господи, пятница, вечер, я пошел поразвлечься. Мне что, теперь даже этого нельзя?
Она зацокала языком, в максимально высоком из доступных ей регистров, а ей доступны были очень высокие. За эти годы Мелисса сильно усовершенствовалась по части цоканья, успев перенять кое-какие ямайские приемы. От этого она казалась еще роднее. Туман виски окутывал ее всю, ее контуры, ее изгибы, ее линии. С тающим взглядом он двинулся к ней.
– Не надо так, – попросил он, затягивая ее в объятия. – Иди сюда, моя царица. Просто иди ко мне и скажи мне, что ты меня любишь.
Его руки были повсюду вокруг нее, – осьминог опутывал ее, пахло спиртным и химчисткой от костюма. Мелисса попыталась освободиться, но он был сильнее. Он сам толком не осознавал, как силен он в этот момент, с какой силой он применяет свою силу. Затопотали быки Ассирийского зала, львы в Альгамбрском зале заревели.
Она крикнула: «Да отстань ты от меня!» – и так толкнула Майкла, что он ее отпустил. Его охватила странная ярость, словно бы чужая, не принадлежавшая ему, ярость какой-то былой его ипостаси, той, которую так долго подавляли – и сама Мелиса, и жизнь по ее лекалам, и внешний мир. Майкл снова схватил ее.
– Тебе полагается быть моей женщиной, – сказал он. – Тебе полагается быть моей женой, забыла? Ты со мной играешь. Тебе полагается меня любить, ты это знаешь?
– Я не твоя женщина. Я ничья женщина.
Она крутанула его руку, отводя ее от себя, и побежала на кухню. Она не понимала, куда ей деваться. Этот дом был тюрьмой. Он был проклят. Мелисса не хотела идти наверх, потому что могли проснуться дети, и потому что там было ночное создание (которое на самом деле было Лили и проникало в Риа), и потому что она не могла вынести скрипа половиц. Она хотела выйти на улицу, но там шел дождь, а через заднюю дверь можно было попасть лишь на мерзкий бетонный квадрат, за которым – барьер изгороди и некуда бежать. Она была в западне. Майкл повсюду следовал за ней. Он твердил «прости», но она продолжала уходить от него. Потом Мелисса дошла до коридора, дальше идти было некуда, и она принялась всхлипывать.
– Слушай, Мел, – сказал он, протягивая к ней руку, – давай-ка просто…
– Не называй меня «Мел»! Ненавижу, когда ты меня зовешь «Мел»!
Она резко развернулась к нему. Он сухо ответил: «Ладно», подняв ладони. Потом повернулся и направился к винному шкафчику. Ему требовалась добавка. Он тоже хотел вырваться отсюда. Он нашел бокал и налил, с жалким, убитым лицом будущего старика. От выпивки у него уже начинало расти брюшко.
– Тебе не кажется, что ты уже достаточно принял? Ты пьян.
– Ну да, и у меня есть для этого все основания. Прихожу домой ко всему этому дерьму.
– Приходишь ко всему этому дерьму? Попробуй-ка побыть дома, со всем этим дерьмом. Ты хоть представляешь, с чем мне тут сегодня пришлось иметь дело? Ах да, не представляешь, ты же не брал трубку. Но если бы ты все-таки соизволил ответить по телефону, ты знал бы, что Риа тоже заболела. Заразилась от Блейка тонзиллитом. И вообще тут что-то… о господи, да послушай же меня, Майкл. Тут что-то ужасное творится. В этом доме обитает какое-то зло. Да, обитает. Обитает. Не надо говорить, что я болтаю ерунду, что я себя накручиваю. Потому что это не так. Я целыми днями тут, а ты – нет, так что ты не знаешь, что происходит. Я знаю только, что нам надо убраться отсюда. Необходимо. Я боюсь того, что с ней может случиться, если мы тут останемся. Что, если она и Блейка захватит?
– Кто? Кто захватит Блейка? – Он смотрел на нее с иронией – как врач на пациента, на котором поставил крест.
Мелисса прошептала:
– Лили.
Майкл чуть не рассмеялся, но все-таки сдержал себя – во всяком случае, изо всех сил постарался, но маленький кусочек смеха все-таки вырвался наружу. И не то чтобы Майклу происходящее казалось забавным, он просто не знал, как реагировать. Онемел, словно Мелисса ушла в какое-то иное измерение и они утратили общий язык. Взгляд его снова сделался спокойным, в нем проглянула былая доброта, которую она так в нем любила, но только жестче, настороженнее.
– Ладно, – произнес он непринужденным, рассудительным тоном, отодвигая бутылку на край столешницы. – Пойми меня правильно, хорошо? Мне кажется, с тобой что-то не то, Мел… извини – Мелисса… и тебе нужна помощь по этой части. У многих женщин бывает послеродовая депрессия. Обычное явление. Дэмиэн говорит, у Стефани такое было после того, как появилась Саммер. Это вполне реальная штука. Я о ней много читал в интернете. Такое может с кем угодно случиться… и даже с тобой, да. Она может вызывать болезненные иллюзии, нервные срывы. Я серьезно говорю. Тебе надо сходить к врачу. Это тревожно, что ты все говоришь и говоришь о…
Мелисса слушала, и горькая, злобная решимость овладела ее телом, заставила поджать губы, стиснула жилы в руках, в плечах. Ей хотелось сделать ему больно. Умалить его, унизить, отвергнуть, – как он сам только что поступил с ней.
– Ну что ж, спасибо, – процедила она. – Спасибо тебе огромное за твою заботу. Вот ты чем, значит, весь вечер занимался, да? Вы с Дэмиэном обсуждали своих полоумных женщин с послеродовой депрессией, которые не желают больше с вами трахаться? Ах ты бесчувственный, слепой ублюдок. Может, Дэмиэн еще что-нибудь предположил? Что-нибудь еще тебе открыл? Просветил тебя насчет того, как обращаться с этой женщиной? Как быть, когда в Парадизе проблемы? Не посоветовал тебе переспать с чужой женщиной? Как сделал он сам.
– Ты чего? Ты вообще о чем?
Мелисса воззрилась на него, ожидая, пока до него дойдет. Осознание проткнуло Майклу сердце насквозь. Оно вонзилось прямо в лезвие света у него на коже и подожгло его изнутри. Это была настоящая, физическая боль. Боль, разбившая ему сердце, разбившая его самого, он когда-то говорил об этом Перри, говорил, что эта женщина именно так и сделает. Давным-давно, в Монтего-Бей.
– Ты? – Казалось, он съеживается, произнося это слово, страшась его.
– Ну да, угадал. Я.
– С Дэмиэном? То есть как – ты… и Дэмиэн? – Он снова засмеялся, но очень коротко. За эти годы он отчасти перенял Мелиссину привычку смеяться в ответ на неприятные вести. Он вдруг резко осунулся, пиджак словно сделался ему велик и болтался, как на вешалке. – Ты что, шутишь?
– Нет, не шучу.
Мелисса почувствовала, как холод ползет по рукам, по грудной клетке. В нее прокрадывался страх – совсем иной, чем прежде. Она прошла мимо Майкла в гостиную, взяла с дивана плед, завернулась – отчасти, чтобы просто хоть на минуту отойти от него и не видеть это выражение его глаз, эту боль, невероятную боль, ее влажный блеск. Она не вернулась обратно на кухню, а так и осталась у обеденного стола, глядя на Майкла в дверной проем. Из тени.
– Когда? – спросил он.
Теперь она говорила тише:
– В Испании.
– В Испании? Когда в Испании? Когда мы все вместе там были?
Он хотел знать все, каждую мелочь, каждую подробность. Он заставил ее рассказать – про бассейн, понравилось ли ей, какие позы, сколько раз. Потом он взорвался и пнул ногой стену над мусорным ведром. Из прорехи в стене опять сыпануло опилками, прямо на пол цвета паприки. Очередной удар грома сотряс дом. Мартышки вопили в своем вольере. Попугаи верещали в своем домике. Мыши под ванной бешено наяривали на своих скрипочках.
– И он был там? – произнес Майкл. – Он был там сегодня вечером, выпивал со мной. Болтал со мной, как будто ничего не случилось?
– А что ты так злишься? – спросила Мелисса. – Ты сделал то же самое, забыл? Ты первый так поступил. И я ведь реагировала по-другому, верно?
– Ага, значит, вот почему ты это сделала? Чтобы со мной расквитаться?
– Нет!
– Тогда почему? Почему вообще именно с ним? Он мой друг. Как ты могла? Такое неуважение ко мне…
Мелисса снова слышала ту колыбельную, она доносилась сверху, стекала вниз по лестнице. «Спи, малютка, крепко-крепко, мама купит тебе репку. Если репка превратится в сена клок, мама купит золоченый перстенек. Если бронзовым вдруг станет золотой твой перстенек, мама зеркальце, малютка, принесет на твой порог…» Мелисса подняла взгляд на лестницу. Наверху скрипнула половица.