Когда он добирается до места, до третьего ряда в северо-западном углу, он видит у изножья могилы женщину: она наклоняется, раскладывает цветы. Цветы – чудесные, в высшей степени яркие: оранжевые розы и ярко-желтая гипсофила, целая охапка. На женщине лиловое пальто и желтый шарф. Приближаясь, Дэмиэн начинает узнавать ее по движениям рук, по тому, как она переламывается в поясе, не сгибая ни спину, ни колени. Краски, которые она выбрала для своего цветочного приношения, – те же, что когда-то располагались на обеденном столе и в горшках на балконе. И ее пальто, главное – пальто: точно такого же лилового оттенка, как ее давний кардиган. Золото осенних листьев у ее ног – отсвет тех золотых пуговиц.
Она поворачивается и смотрит на него. Такое же лицо, по-прежнему сияющее, только стало старше.
– Джойс? – произносит он.
Она улыбается, распахивает руки и обнимает его так крепко, как давно не обнимали взрослые люди.
– Глядите-ка, ты совсем вырос, – говорит она каким-то отстраненным голосом, который отдается у него в глубине головы. – Ты теперь мужчина. И знаешь что? Все будет отлично. Просто отлично. Вот увидишь.
Он уселся рядом с ней, и они разговаривали, пока ее цветы не смешались с его цветами, пока золотые пуговицы не растаяли под ногами.
День подведения итогов. Он закончил писать. На сей раз пьесу – о том, как Майкл Джексон инсценировал собственную смерть, чтобы как следует вкусить славы. Возможно, с этой пьесой никогда ничего не получится – ну и ладно. Он все равно найдет способ. Он найдет свой путь. Из Хизер-Грин он дошел до станции метро «Блэкфрайерс» и доехал до набережной Виктории. Был уже вечер, на реку спустилась тьма. Отправляясь на Саут-Банк, Дэмиэн всегда выходил на «Набережной», а не на «Ватерлоо», чтобы пешком перейти реку, ощутить, каково это – быть ее частью, подобно ей, заключать в себе всю щедрость духа этого города, всю его историю, души всех его обитателей. Дэмиэн смотрел на серебро огней на ее вечно подвижной поверхности, чувствовал глубокое дыхание ее вод, катящихся к океану. Он впивал волшебное зрелище подсвеченных голубым деревьев вдоль южного берега – всегда праздничного, всегда устремленного к Рождеству. Всю стену Королевского фестивального зала покрывал сверкающий занавес белых огней, которые вспыхивали, ниспадая по диагонали. Толпы людей выпивали на верандах, бродили меж деревьев, ждали у карусели. Дэмиэн упивался ею, этой властью Лондона, которая позволяла вырваться из своего «я», хотя бы ненадолго, и окутывала тебя своей буйной жизнью и возбуждением.
Они с Майклом договорились встретиться у бюста Нельсона Манделы возле Королевского фестивального зала. Они не виделись с тех пор, как последний раз выпивали в «Сате»: Дэмиэн тогда жил, запертый в безумии своей писательской работы, почти каждый вечер погружая ступни в воду и оставляя лодыжки голыми. Он был счастлив, зачарован, безучастен почти ко всему, – несмотря на то, что мог вот-вот потерять работу, несмотря на требования Стефани, чтобы он спал внизу, пока они не решат, как действовать дальше. Он писал до поздней ночи, как в давние времена, курил на подъездной дорожке во время перерывов, чувствуя связь со звездами, когда поднимал на них взгляд, ощущая их утонченное одиночество. Когда все было готово, Дэмиэн скопировал текст на флешку и отправил самому себе по почте, чтобы киберпространство создало для пьесы подушку безопасности. Потом поднялся, вынул ноги из воды и отправился на пробежку. Доркинг во время этой пробежки казался совсем другим – зеленее, ярче. Дэмиэн даже обнаружил баскетбольную площадку в переулке близ одной из соседних улиц – и впоследствии начал ходить туда с детьми.
Майкл согласился на эту встречу с неохотой, что было вполне понятно. Однако Дэмиэн настоял: он жаждал хоть какого-то наказания. Но теперь, стоя здесь, на холоде, рядом с Манделой, он понятия не имел, что сказать Майклу, чего им ожидать от этой встречи, что они могли бы из нее извлечь. Возможно, стоило оставить все как есть. Постараться забыть, что прежде они были друзьями, но дело было в том, что Дэмиэн скучал по Майклу. Так что отчасти он действовал в собственных интересах, чтобы не только принести извинения, но и узнать, как у Майкла дела. И когда Дэмиэн увидел, как голова приятеля, увенчанная кепкой, постепенно появляется над лестницей, как она, сперва склоненная, поднимается, – первым неосознанным порывом Дэмиэна было тут же устремиться к нему, приветственно стукнуть его в плечо, выполнить дэп-ритуал. Он был так рад его видеть. Но ничего этого Дэмиэн не сделал. Он послушно ждал, пока установится тон встречи. Майкл, заметил Дэмиэн, выглядел очень стильно: на нем было плотное черное пальто и костюм, полноценный костюм, который Майкл носил уверенно, с ощущением силы. Они не стукнули друг друга в плечо, не обменялись рукопожатием.
– Ну чего, – произнес Майкл.
И Дэмиэн тоже ответил полувопросом:
– Ну как оно.
Оба не ответили, так что их приветственные фразы не нуждались в вопросительных знаках.
– Хорошо выглядишь, – сказал Дэмиэн, когда Майкл обратил к нему строгое застывшее лицо.
Два месяца назад Майклу хотелось уничтожить приятеля. Но теперь он ощущал лишь разобщенность и нелепую благодарность.
– Слежу за собой, – ответил он. – Много бегаю.
– Правда? Я вот тоже бегаю.
Майкл не ответил. Он пришел сюда не для трепа. Между ними повисло колючее молчание, а мимо брели люди – парами, тройками, группками, в своих легинсах и ковбойских сапогах, в своих смокингах, или обтягивающих джинсах, или в концертных нарядах – в зависимости от того, на какой этаж и в какое здание комплекса Саут-Банка они направлялись. Вокруг царила дружеская атмосфера, но Майкл с Дэмиэном не были ее частью, вряд ли они могли бы сейчас вместе выпить и уж точно не стали бы вместе есть. Майкл держался на расстоянии примерно метра от Дэмиэна, глядя не на него, а в сторону реки.
– Может, пройдемся или что-нибудь такое? – предложил Дэмиэн.
Они пошли в ногу, и походка Майкла пружинила теперь чуть меньше. Он двигался ближе к земле и по-прежнему ощущал холодок за плечами, отсутствие того, что вселяло уверенность. Мелисса больше не сопровождала его, куда бы он ни шел. Осталось лишь одно измерение. Майкл старался укрепить его, и эта встреча была некстати. Разве Ледженд отправлялся на прогулку с приятелем, наставив ему рога? Нет, ему не следовало приходить.
– Как дети? – спросил Дэмиэн, когда они дошли до подножия лестницы, повернули и двинулись в сторону берега. Казалось, это самая безопасная тема для начала разговора, но и она была слегка окрашена чувством вины.
– Нормально… с учетом всего, – ответил Майкл. – Правда, Риа переболела свиным гриппом, еще летом. Жуткая штука, напрочь ее вырубила.
– Ну и ну. Паршиво. Я слышал в новостях. И это правда как-то связано со свиньями?
– Ага, связано. Что-то такое насчет ферм.
– Блин, вот же фигня.
– И я, понятное дело, теперь не ем свинину.
Они дошли до книжного рынка и остановились: небольшая передышка. С реки поднимался холод. Мальчишки выписывали кренделя в скейт-парке под мостом, мимо медленно проплывали суда, внутри которых веселились люди. Если пройти подальше вдоль линии голубых деревьев, обнаружишь тихое местечко с несколькими ресторанами и барами, в глубине улочки. В конце концов приятели набрели на него. Майкл сообщил, что оставил Парадиз и теперь живет в квартире неподалеку, в «апартаментах», как он выразился. Он с детьми по выходным, Мелисса – в будни. Она тоже скоро переезжает.
– Прости. Мне очень, очень жаль, – проговорил Дэмиэн. – Я не хотел, чтобы это случилось, честно. Ты должен это знать. Я был в полном раздрае.
– Ладно тебе, мы все в раздрае. Хочешь попросить прощения? Поздно спохватился. Сейчас это уже неважно.
– Но это все совершенно неправильно. Вы с ней должны быть вместе.
– Почему? – сердито спросил Майкл.
– Потому что вы подходите друг другу.
– Мы уже давно не подходим друг другу.
– Она любит тебя.
Майкл бросил на него свирепо-снисходительный взгляд, синеватый из-за отблесков деревьев, и Дэмиэн почувствовал, что раздавлен. Отсюда никогда не перебраться на другой берег. Они не смогут. Вода слишком глубока.
– И вообще, знаешь, дело не в тебе, – сказал Майкл наконец. – Причина была не в том. Ты просто стал деталью в машине нашего разрыва, нам надо было порвать. Когда это наконец произошло, оказалось не так уж и страшно. Тебе кажется, что весь мир вокруг тебя рухнет, но ничего такого не происходит. Ты снова способен ясно себя увидеть. И понимаешь, что как раз этот страх был хуже всего.
Они все-таки выпили вместе, потому что обоим хотелось пить, в одном из баров на этой тихой улочке. Это будет последний раз, и они разговаривали о всяких посторонних вещах, – сколько смогли выдержать.
Возвращаясь на поезде домой, Дэмиэн размышлял об этом, о способности ясно себя видеть, о страхе, который хуже всего. Где-то в глубине души он даже не завидовал, а наблюдал, впитывал. Майкл и Мелисса совершили этот разрушительный шаг. Собрали чемоданы. Условились о расписании встреч с детьми. Перекроили весь быт. Сколько раз Дэмиэн рисовал себе, какой будет его жизнь, как будет ощущаться в «апартаментах» на одного, на какой-нибудь узенькой лондонской улочке. Но осуществить это на практике было совсем другое дело, и теперь он понимал, что лишен такого рода храбрости. Он был из оседлых, из тех, кто остается. Может, в нем меньше задора, меньше стремления к приключениям. А этот трудный, более славный, более тяжелый путь – он для других, для тех, у кого внутри достаточно света, чтобы вынести потерю какой-то его части. Или так ему просто казалось – здесь, по эту сторону воды.
Когда он пришел домой, Стефани сидела за обеденным столом, составляя ежегодный коллаж из семейных фотографий. Собирала все свои любимые снимки: праздники, прогулки в парке, школьные спектакли и другие моменты, которые ей хотелось вспомнить. Раскладывала все это на столе. Изучала яркие мгновения их жизни, выискивая должный порядок, симметрию любви. Потом медленно и осторожно отбирала снимки, с особым смыслом располагала их на картонной доске и приклеивала только тогда, когда каждая фотография была точно на своем месте и взаимодействовала с соседними, а вся доска в целом превращалась в вечный гимн их семьи. Когда все было готово, Стефани помещала коллаж в рамку и отыскивала для него место: один такой уже висел на кухне, в латунной рамке с завитушками, два – над лестницей, еще один – в коридоре и по одному в каждой спальне. Так их жизни оказывались зафиксированы в мгновениях порядка и баланса. Всякий хаос и недовольство удавалось свести к точке спокойствия и неподвижности. Это внушало надежду на будущий год, на то, что все так и будет продолжаться.