й клеенке в теплой кухне. Элис разделила эба в тарелке Блейка на маленькие кусочки. Она твердо стояла на том, что есть надо правой рукой, что любые признаки леворукости следует искоренять с младых ногтей. Она утверждала, что левши – практически инвалиды, хотя Мелисса регулярно ей напоминала, что Барак Обама левша и это, судя по всему, никак ему не повредило. Элис отвечала, что на фоне такого физического недостатка достижения Барака впечатляют еще больше: будь он здоров, ему бы легче все давалось и он стал бы президентом раньше.
– Как новая работа? – спросила она.
– Нормально. – Мелисса начала преподавать журналистику в колледже для взрослых.
– Понятно.
– А ты по-прежнему ходишь на лечебную физкультуру?
– Слишком дорого, – пожаловалась Элис. – Сначала брали по сорок пенсов. Потом сказали – фунт. А позже – два фунта. А теперь – пять фунтов!
– Грабеж.
– Ага!
– Еще, пожалуйста, – попросила Риа, и обрадованная Элис встала.
В тот вечер, после эба, в своей старой одежде, с глазами распухшими от плача, Мелисса дотащилась до гостиной, где розовость достигала апогея. Это была огромная викторианская зала, достаточно обширная, чтобы сбоку поместилась одиночная кровать, отделенная занавеской. Там Мелисса и ночевала всю ту неделю. С карниза свешивался каскад лазурных бабочек, вокруг стояли десятки украшений и фотографий: Уоррен и Лорен в детстве, Мелисса и Кэрол на своих выпускных, Элис и Корнелиус в день свадьбы, – а еще два слона черного дерева, статуэтка молочницы, швейная машинка, многообразные букеты пластмассовых цветов, вязаные салфеточки, веера, перья, несколько шкафчиков. В комнате обитало такое великое множество предметов, что, попадая сюда, человек утрачивал часть собственных потребностей, позволял себе утонуть в мире Элис, с ее нерушимой связью с прародиной, с ее личностью, ее доверительным шепотком. Здесь Мелисса легла на диван с подушечками, вышитыми вручную, и, хотя тогда еще было лето, Элис укрыла ее одеялом, чтобы ей и дальше было тепло, а то вдруг без одеяла ей станет холодно во сне. Перед сном Элис одолжила дочери свой резиновый кирпич для снятия стресса, который ей подарила подруга из прихода. «Сжимаешь его, и тебе становится лучше», – объяснила она и тут же своей морщинистой шоколадной рукой продемонстрировала, как это делается, с горячностью и убежденностью уличного торговца, так что можно было подумать, что Элис сама все это изобрела.
В ту ночь Мелисса спала в гостиной одна. Майкл остался на другой стороне реки, вместе с детьми, и он ей явился в сновидениях, сотканных из воспоминаний. Они занимались любовью в лесу, в летний день, и деревья над ней башнями уходили в небеса. Он сидел рядом с ней на кровати в Парадизе, пока она спала, охраняя ее, великая любовь, рассветный мужчина, озаряя ее, восходя, как солнце. А вот они вместе идут через лужайку Гринвичского университета, к берегу Темзы, на нем белый костюм, на ней синее платье с обнаженными плечами. Воспоминание о возможности, о будущем, которое так и не наступило. Отчасти она по-прежнему хотела, чтобы воплотилась эта сине-белая картинка. Хотела увидеть его в этом белом костюме, взять его за руку и в синем платье пойти с ним к воде. Но теперь путь представлялся туманным. Мелисса не смогла бы добраться туда, не потеряв себя, а ведь пока она себя даже не нашла. Сейчас в ней что-то странно раскрывалось, так что Мелисса ощутила, какая она по-настоящему, без шелухи, в самой сердцевине – и эта сердцевина была темной, пустой и холодной, ждала, чтобы ее заполнили снаружи, и сердцевину эту надлежало беречь, и держаться за нее, чтобы та не разбилась.
Ее разбудили кухонные звуки: мать чистила яблоки. Мелисса проснулась с ясной головой, опустевшая и безмятежная, какой всегда просыпалась в этой комнате. Скоро вошла Элис с яблоками, села в кресло рядом. Предложила Мелиссе четвертушку, посыпанную сахаром. Все было тихим и недвижным: бабочки, молочница, слоны. На каминной полке горела одинокая свеча – в память о давнем мертворожденном ребенке Элис.
– Мам, что ты чувствовала, когда ушла от папы? – спросила Мелисса.
Элис откинула голову на спинку кресла и немного подумала. До сих пор ей не случалось выражать в словах, что она тогда чувствовала.
– Это был правильный путь, – наконец промолвила она. – Спустя очень долгое время я пошла по правильному пути. Я больше не могла с ним жить.
– Не уверена, что я иду по правильному пути, – заметила Мелисса. – Я не знаю, что такое правильный путь.
– Ты его найдешь, – отозвалась Элис.
– Откуда ты знаешь?
Но ответа не последовало.
– Я теперь сама себя не знаю, – продолжала Мелисса, чувствуя, как улетучивается недавнее спокойствие. – Похоже, я никак не найду дорогу назад, к той, которой я была… до того, как…
– До детей, – закончила за нее Элис, медленно кивая. – Дети все меняют. Семья все меняет. Ты должна пересечь реку, попасть на другую сторону себя. Потом ты найдешь.
Едва Мелисса услышала это, у нее тревожно обострилось внимание – словно у зверька, застигнутого светом фар. Она представила себе тот день в прошлом году: путь через реку, нагруженные красные крылья, спатифиллум играет с ноздрями Майкла. Она отлично знала, что мать имеет в виду далеко не только это.
– Но я ведь пересекла реку, – пискнула она более высоким, детским голоском. Хотя знала то, что было известно и матери, и ей самой: этого мало.
– Ты должна пересечь ее как следует, – произнесла Элис, протягивая ей еще один кусочек яблока, обсыпанный ненужным сахаром.
Элис по-прежнему верила, что однажды Мелисса с Майклом воссоединятся – в этом месяце, на этой неделе или в будущем году, как только Мелисса пересечет реку как следует. Когда дочь приезжала в гости, Элис прилагала некоторые усилия, чтобы не возвращаться к этой теме, но все-таки возвращалась:
– Он хороший человек, куда лучше твоего папы.
Или:
– У вас будет дом получше, и вы там станете жить вместе, как и полагается.
Сегодня она не стала предлагать ей кирпич для снятия стресса, потому что Мелисса не казалась напряженной или расстроенной. Но стояла зима, и твои дети – всегда твои дети, даже когда им тридцать восемь, так что Элис дала дочери грелку и желто-розовое одеяло, которое сама связала, и велела ей пойти и лечь в гостиной, и Мелисса, конечно же, повиновалась. Грелку ей подложили под спину. Сверху накрыли желто-розовым одеялом. Дети играли рядом с ней на полу – ее продолжения, отдельные, но физически ощутимые, как вены, как ребра, как детеныши.
– Нет, мама, – возразила она. – По-моему, когда я стану старше, мне захочется жить одной, вот как ты живешь. Чтобы я могла полностью быть собой.
Но когда она заснула, ей представилась та же картина, что и раньше. Ибо это была правда: она скучала по нему, по его улыбке-бумерангу, по лучу света у его сердца, по вихрю его талии цвета красного дерева. Этот образ появлялся вновь и вновь, подстерегал ее на окраинах сновидений, скользил у воды, разворачивался на берегу. Этот сине-белый день. Она в синем платье, и он в белом пиджаке и бежевых брюках. Они вышли из сводчатого зала старого университетского корпуса в колониальном стиле. Их родные и друзья стояли и смотрели, как они идут по серебристо-зеленой траве. Когда они уже приближались к черному ограждению, которое удерживает реку, к ним подбежали Риа и Блейк, и все вчетвером они превратились в тонкие силуэты в сумерках, четыре черные фигуры на фоне блеска воды. Мимо проплывали корабли. Мосты стояли крепко и прочно. Река облеклась в тьму, словно в поблескивающую вечернюю шаль. Там они и оставались – пока не стало совсем темно, пока все огни не погасли.
В канун Нового года братья Райли, как всегда, устраивали сабантуй. Стеллажи закрыли фанерой, записка на зеркале в ванной сообщала, что это дом, а не ночной клуб, Офили остался на центральной стене. В Джипси-Хилл Мелисса и Хейзел вместе собирались на вечеринку. Кругом пылала иллюминация, и подруги намеревались подбавить огоньку. Они будут мерцать в такт музыке, найдут идеальное сочетание нот и ног. Хейзел, на четырехдюймовых каблуках и с ногтями цвета фуксии, Мелисса с новой прической и в угольно-черных джинсах.
– Готово, – произнесла она в зеркало.
– Выглядишь неплохо, – одобрила Хейзел.
Пит закончился пшиком. Он изменил ей с сотрудницей агентства грузоперевозок, которая ходила в тот же тренажерный зал, что и он. Хейзел надела новую куртку – белый пуховик с серебристой молнией. Но немного сомневалась, подходит ли эта вещь женщинам определенного возраста.
– Не слишком рэперская? – спросила она.
– Ты же знаешь, что можешь пойти хоть в юбке из пластиковых пакетов и все равно склеить какого-нибудь Пита.
– Я не хочу клеить какого-нибудь Пита. Все эти Питы – паразиты. Я хочу уродливого мужика, который будет хорошо со мной обращаться.
Этим уродливым мужиком оказался Брюс Уайли. Он был сражен. Они танцевали под Басту Раймса и отыскали гармонию нот и ног. И пока они порождали это нежданное электричество, явился Майкл, в сопровождении женщины, с которой познакомился в музыкальном магазине в Кэтфорде. Мелисса сказала «привет», он сказал «приветик». Она увидела его скрытую красоту и задумалась: интересно, для этой женщины это тоже была скрытая красота – или же явная, а значит, не такая мощная? Первым порывом Майкла было понюхать Мелиссину шею в поисках аромата курятины; хоть он и знал, что этого запаха там нет, однако упорно верил, что аромат вернется, и хотел быть тем, кто его найдет.
– Он тебя любит, – сказала Хейзел.
– Все кончено, – ответила Мелисса.
– Шоколад никогда не кончается.
Теперь они сидели на стене в Стоквелле, в четыре часа утра, и ели чипсы. Там они чисто случайно стали свидетелями последнего лунного затмения года. Они посмотрели его целиком – тьму, насыщенность этой тьмы, а потом – возвращение света, словно нового времени.
– Потрясающе, – сказала Хейзел.