— Нет, конечно. Решение законное. А Восстание — форс-мажор.
— Да Матушка же сама по себе форс-мажор, мать вас всех за ногу!
— Не надо лазить, где запрещено.
— Вот видишь, Комбат, как я и говорил тебе: скурмач есть скурмач.
— Да запись же идёт, дубина.
— Хоть запись, хоть не запись. Скурмач есть скурмач.
— Вы закончили, сталкеры?
— Мы, блин, ещё и не начинали!
— Если бы это не помешало разговору с Пушкарёвым, я бы посоветовал вам выпить успокоительного, Уткин.
— Тополь, хорош орать, воздуху мало. В общем, Вот Толька принялся нападать на кого ни попадя. Кидался камнями, железом всяким, артефактами, а потом повадился стрелять — отыскал где-то пистолет. С трупа снял, надо думать, слава богу — оказался ПМ… Ну мало ли в Матушке кто в кого стреляет, дело обычное, но, поскольку мы сообразили не сразу, что парень спятил окончательно, он успел не по делу намочить. Катили двое ходил на квадроциклах к Монолиту по десятому грейдеру. Не докатили. Один выжил, обнародовал, представил запись с наплечной камеры.
— И за дело взялась Светочка Савтоватова, Кипа.
— Единственная настоящая женщина-сталкер.
— Женщина эс-эс.
— Даже три эс. Страшная баба, прямо сталкиллер. Она его выследила и подстрелила. С тех пор он и значился в покойниках. Только двое знали, что вот только хрен он покойник, — я и Френкель. Хотя вру, не двое, по очереди: сначала знал один Френкель, а когда он погиб, стал знать один я.
— Что, и Болотный не знал? Почему вы замолчали?
— Н-нет. А он знал? А откуда ему? Космонавт и в него стрелял. Болотный, конечно, гений, но не дурак.
— Чёрт, Пушкарёв… ну неужели именно вы нашли «завещание Френкеля»?
— Да, — сказал Комбат просто. — Его нашёл я.
— П-п-п… Круто!
— Сволочь ты, Комбат. Тебе бы байки сталкинутым писателям толкать по доллару за слово. На форумах проповедовать — за хит-понты.
— А почём ты знаешь, что я не толкал и не проповедовал?
— Очень остроумно ты меня осадил. Башня осадная. Колонна.
— Колонны обсадные. В общем, инспектор, Космонавт жив, я об этом знал, и я знал волшебное слово, его позывной. То есть я мог к нему подойти без стрельбы и побивания камнями. И я к нему, чёрт бы меня побрал, подошёл. Правда, дорога далась тяжеловато: в тот день Матушка уже очень глубоко дышала.
— Продолжайте, Пушкарёв. Почему вы замолчали?
— Да я сейчас подумал: может, предчувствовала?.. В общем, довести я Влада довёл, а договариваться с Вот Толькой предоставил самому. И он, блин, договорился, не сойти мне с этого места.
— Типун тебе на язык! Чего ты мелешь — «не сойти мне с этого места»?!. А мне?!
— Да, верно. Типун мне на язык, малиновое зёрнышко в зубы… И как ловко он договорился, вы не представляете. Он ему предложил взятку, и самое невероятное, что Вот Толька взятку взял. Знаете, что я понял для себя? Взятки надо уметь выбирать, это вам не подарок на восьмое марта глупому военспецу.
Глава 8ВОТ ТОЛЬКЕ ТАМАГОЧИ
My mortals burning glance.
Is harmless now
The power's fading wearing off.
I'm so exhausted by this strength.
I can bring them pain to suffer.
I can make them kneel.
They will never be able to see.
Core of danger, seed of evil.
Soul destructive gift.
В рамках русского, официального языка Зоны, в разных профессиональных ходильских a.k.a. сталкерских a.k.a. трекерских сообществах — ведомых a.k.a. отмычек a.k.a. новичков погоняли по-разному.
Косные невежественные и грубые мародёры не иначе как «тралик-валик» (в крайнем случае повышенной интеллигентности мародёра — не иначе как «первонах») к своим отмычкам не обращались. У косных невежественных строевых военспецов они были «фартуки», реже — «активы», «активисты». У косных невежественных весёлых ходил-бойцов, в зависимости от семантических традиций конкретной группировки: «кенгурятники» (чаще «кенгуру», конечно), «тачки», «послы», «хоббиты»… Образованные, добрые и человеколюбивые вольные трекеры, работающие в основном по найму и определённый политес соблюдать вынужденные, ведомых ведомыми и звали: всё-таки люди деньги платят. А слово «туристы» не прижилось, точнее, «туристами» называли всякую гопническую шушеру, героически промышлявшую в Предзонье, а не в Зоне.
Ведомые бывают разные. Матушка — учитель суровый, но даже и суровый учитель не всегда способен вбить быстро даже основные правила поведения среди аномальных интенсивностей неизвестной природы ученику-идиоту. Разве что сразу преподать знания в смертельной дозе и не мучиться. И чтобы ученик тоже не мучился.
Но, слава богу, идиотов всё-таки многажды меньше, чем остальных.
За всю карьеру рыцаря печальной хари Комбату довелось всего дважды столкнуться с проявлениями крайнего идиотизма у ведомых. Один из этих случаев даже кончился сравнительно благополучно, «ночным параличом» всего-то лишь. Конечно, неплохо было бы организовать курсы подготовки ведомых, вроде как для орбитальных туристов, «участников космического полёта» в Звёздном, Хьюстоне или Менге, но как? Это невозможно — по причинам предельной нелегальности туристическо-познавательного маршрута. И, разумеется, по причине невозможности создания тренажеров, хоть сколько-нибудь воспроизводящих реальную обстановку. Хуже, чем невесомость.
Зона — это вам не планета Пирр из помянутой выше популярной книжки.
Любопытно, что ведомые-первоходки держатся более-менее пристойно все. Страх, джентльмены-леди-товарищи-обоих-полов. Проблемы с идиотизмом начинаются… точнее сказать, исчезают у ведомых именно «бывалых», уже из Зоны возвращавшихся. Точнее сказать, выведенных из неё согласно прейскуранту.
Самым частым признаком неполной адекватности ведомого являются слова: «Я порядок знаю».
Они подошли к юго-западному выходу из Комбатовой лёжки, и Комбат жестом остановил Влада. Чтобы прочитать выходное наставление.
— Идём так… — начал он.
— Я порядок знаю, — перебил его Влад.
Второй признак — нетерпимость к замечаниям и порывы бежать впереди батьки без команды.
— Снова наши взяли Киев. Тебе следует меня внимательно выслушать, Влад… Стоять!
— Не надо меня хватать руками, Владимир Сергеевич.
Так. Вот такого с первоходками ещё не бывало у Комбата.
Комбат ненавидел объяснения с ведомыми на повышенных тонах в поле. А ведь от «сундука», где Влад вёл себя, в принципе, спокойно и адекватно, они отошли всего на двадцать шагов! И первоходка ведь он, мать его неизвестную. Или нет всё-таки? Не первоходка?
— Слышь, ведомый, — сказал Комбат, не снимая руки с наплечника Влада и даже надавив. — Ну-ка, стоять молча, не шевелясь, ведомый, слушать меня и гривой махать согласно. Или мы тут же расстаёмся. Автомат тебе не нужен, ладно, я проглотил, твоя жизнь — твоё дело, а за себя я и в один ствол постою, но водить по Матушке неуправляемого первоходку я не буду. Поскольку моя жизнь — моё дело, и очень важное. А неуправляемость ведомого для меня лично опасна.
Влад отчётливо скрипнул зубами, Комбата несказанно изумив. Да, что-то за двадцать крайних шагов произошло с Владом. Что? Комбат лихорадочно искал аналогии. Утлые голые акации лесополосы в подмороженном стоячем воздухе тихо и отчётливо потрескивали не в такт мыслям. Сбивали с толку своим дурацким предательским треском.
— Ты недоволен чем-то? — прямо спросил Комбат, так ничего не сообразив.
— Я недоволен вашим прикосновением ко мне. Уберите руку, Владимир. Я недоволен необходимостью выслушивать выходное наставление. Я могу его прочитать вам наизусть, как «Отче наш» или формулу Миранды. Или стихотворение про «хотят ли русские войны». Владимир Сергеевич, давайте мне направление, и будем двигать. Формальности и заклинания нужны вам, а не мне.
Комбат помедлил и сказал:
— Возможно. Они нужны мне. Почему же ты считаешь, что это неважно?
Влад повернул к Комбату лицо. За ободом забрала виднелись его левый глаз и щека, подсвеченная индикаторной панелью зелёненьким и ореховым, а в глазу сидел ореховый блик. Влад поморщился, мотнул головой, как бы стряхивая наваждение, и Комбат с невероятной отчётливостью понял, что странный мальчик тратит неимоверные усилия, удерживаясь с ним, Комбатом, в одной тональности мировосприятия.
Когда ты всю жизнь делаешь один шаг там, где всем остальным нужно десять, самое утомительное — и унылое — подстраиваться под копуш. И трудно играть фугу, когда рядом голосит бессмертная зомби Пугачёва из неотключаемой радиоточки.
— Признаю, важно, — произнёс наконец Влад. — Важно до такой степени, что пропустить нельзя и словечка. Приношу вам извинения, проводник. Постараюсь больше не препятствовать вашим… потребностям. Отправляйте их, Владимир Сергеевич, я потерплю. Но… убедительнейше прошу… не трогайте меня руками. Хотя бы в виде компенсации за мою… покладистость. Вы меня отпустите когда-нибудь или нет?
— Ты ведь точно первый раз выходишь? — спросил Комбат, уверенный, что спрашивает не в первый раз.
— За предыдущие минимум девятнадцать лет я в Зоне не был. Господин Пушкарёв, мы топчемся на месте!
Комбат облизал губы.
— Ты идёшь в указанном мной направлении. Я иду за тобой. Дистанция — пять-семь шагов. Мой приказ — закон. Грязи не бояться. Шлем закрыть, радио включить. Громкость — на троечку. Радио специально очень слабое, уверенный приём — двадцать-тридцать метров. Громкость внешних микрофонов — на семёрку. Овер?
— Roger, — с небольшой усмешкой ответил Влад и отвернулся.
— Не орать, руками не размахивать. Перчатки снять, манжеты на полную затяжку. Идём ночным. Фонарь без команды не включать. Все, кого мы встречаем, — по умолчанию враги. Овер.
— Понял.
— На кислород переходить самостоятельно при малейшем недомогании, при резких колебаниях температуры или по моей команде. Воздушный фильтр в твоей модели спецухи закрывается автоматически…