ольше, занимали коробки с лампами.
Я зашёл в заначку Шесть-На-Девять, которую он создал не без моего участия – стеллажи то пришлось делать мне, как и наполнять их коробками…
Товарищ Иоффе пока что не высказал никакого удивления. Я сцапал с ближайшей полки коробку и открыл:
– Здесь хранятся радиолампы. Рабочие, то бишь для конструкторских работ.
Иоффе взял одну лампу в руки и почитал обозначение.
– Я такую пока не встречал. Что это?
– Так, маркировка… Понятно, двойной высокочастотный триод.
Иоффе с подозрением посмотрел на меня и вернул лампу в раскрытую коробку.
– Хорошо, а остальные?
– И остальные тоже. Здесь есть абсолютно полный комплект радиоламп, причём наилучшего качества. И ещё некоторые, которые секретны у наших конкурентов и не производятся официально. Их тоже есть у меня. Можете брать отсюда что и сколько захотите, если это конечно нужно для дела. Главное чтобы не барыжили ваши сотрудники лампами.
– Да за кого вы их принимаете? – возмутился Иоффе.
– За людей в годы войны. А годы будут очень непростые, поверьте мне, – слегка улыбнулся я, – минимум три года война продлится, и будет очень трудно, помяните моё слово. Я конечно буду стараться, чтобы все, кто работает в этом здании, были всегда сыты и откормлены, но не могу гарантировать этого.
Развернувшись, я пошёл на выход. Иоффе за мной.
– Примерно в таком вот ключе. Можете пользоваться всем, что здесь найдёте и ещё больше просить. Всё будет, главное – двигаться в нужном направлении. А нам нужно сократить отставание, при этом избежать копирования чужих чертежей. Хотя кое-что конечно можно у врагов позаимствовать.
5
Но глава партии не спешил со мной лично общаться. Это в книжках только каждый кто захочет может к нему дверь ногой открывать, в реальности Лаврентий Павлович с ним поговорил, даже презентовал ему многотомник о второй мировой войне, а после этого…
После этого ничего не произошло. Ну, кроме того, что Берия позвонил и извинился.
– Товарищ Киврин, я поговорил с Главным о вашем появлении…
– И?
– Он проинформирован. Запрашивал различную информацию по разным областям науки и техники, и особенно интересовался политической историей.
– Интересно. Но вы уверены, что это хорошая идея?
– В смысле?
– В том, что политическая история – имеет компромат на многих людей. Сами подумайте, нельзя осуждать людей за то, что они ещё не совершили.
– Но может быть готовы совершить?
– Может или не может… – вздохнул я, – явные предатели может быть. Но я хочу, чтобы товарищ Сталин и вы тоже поняли, что политическая ситуация менялась и меняется постоянно. И если с точки зрения будущего неверно судить прошлое, то же верно и в обратную сторону.
– Допустим, это я могу принять, – согласился Берия, подумал, повисел немного на линии, после чего сказал более твёрдо, – но всё же. Почему вы настолько против?
– Потому что со стороны великое видится лучше, – вздохнул я, – Товарищ Берия, давайте начистоту – я сильно уверен в том, что человеку вашего времени и такого склада ума, как у товарища Сталина, будущая история будет не по душе.
– Я тоже в этом уверен, – хмыкнул Берия, – и что?
– И то, что знание нехорошего будущего могут породить метания в настоящем, и ещё более плохое будущее. А я не хочу стать причиной серьёзных трагедий.
Лаврентий Павлович грустно вздохнул:
– Это я могу понять, но почему вы считаете, что случится именно так?
– Потому что история такая. Так уж получилось, вспомните послевоенную историю, сороковых и пятидесятых. То, что товарищ Сталин решил продолжать прошлую политику, довоенную, уже говорит о том, что на новые рельсы он переходить не намерен. И по-моему, практика прошедших тридцатых лежит в основе его мировоззрения. В то время как мир уже меняется, после войны он изменится окончательно. И тоталитарному, обозлённому на весь белый свет, откровенно нищему и идеологизированному до мозга костей, государству, в этом мире будущего уже не будет места под солнцем.
– Как будто у нас не было врагов, – возмутился Берия.
– Были, Лаврентий Павлович, Были. Давайте я вам перешлю документ ЦРУ, о политике США в отношении СССР в годы холодной войны.
– Документ пошлите с фельдъегерем, – отмахнулся Берия, – а на словах коротко можете сказать?
– Коротко? Очень просто. Пропаганда США в отношении Советского Союза – в том, что советский народ американскому братский, похож, и вообще, милые и няшные люди, которые очень плохо и бедно живут под игом коммунистической партии. Практически друзья навек, братья по разуму. И если бы не коварная компартия, то было бы всё ещё лучше.
– Ну тут понятно. И?
– В то же время в СССР велась очень агрессивная антиамериканская пропаганда. Очень агрессивная. Загнивающий запад, поганые империалисты, шпионы, враги, в общем – абсурд и демонизация америки всеми силами. Надеюсь, не надо говорить, кто перегорел первым и сдался на милость победителя? Всякий раз, когда пытались построить коммунизм, получалась невразумительная херня. Заканчивавшаяся сначала тоталитаризмом, потом всенародным сопротивлением и полным разрушением государственной власти. Даже в очень стерильных условиях, коих я здесь не наблюдаю.
– У нас хватает врагов внутри страны, это есть, но неужели ты думаешь, что они могут разрушить государство?
– Большое видится издалека. Лаврентий Павлович, тут дело не в том, какие предатели и что разрушают, дело в самом основополагающем принципе построения государства, который выбран таким образом, что просуществовать долго оно не сможет. Даже то, что советская власть дотянула до девяностого года – это не иначе как чудо – потому что дотянули на нефтедолларах с самотлорского месторождения. Рухнули цены на нефть – следом рухнуло и государство, сразу же. Так что пути два – или подстраиваться, или становиться большим вариантом Северной Кореи. Грустную историю этой страны я вам скину как-нибудь отдельным томиком. Про них немногое известно, страна закрытая, агрессивная и отсталая. Эдакая форма диктаторского дикарства.
– Давай без примеров, – мрачно сказал Берия.
– Без так без. Я свою позицию сказал – я не считаю, что товарищу Сталину станет лучше, узнай он в подробностях, к чему всё пришло и как пришло. А поверхностная и радикальная оценка будущих решений, без глубокого понимания политической обстановки – приведёт к тому, что всё станет ещё хуже. Принципы, на которых построено и продолжает строиться ваше государство – это порядок. Принципы упорядочивания.
– И что в этом плохого? – повысил голос Берия, – в порядке? Разве мало хаоса у нас на улицах?
– О, хаоса немало, – вежливо ответил я, – просто порядок это такая штука, которую очень легко нарушить. В то время как нарушить хаос практически невозможно. Поэтому принципы так называемой «свободы» – которые исповедывают страны капиталистические, западного мира, проще говоря – пиндосы и их прихлебатели, жизнеспособны. Они стремятся не установить под собой хрупкий, стерильный порядок, руководя всем и вся, а устроить полный хаос и в этом хаосе создать точки опоры государственной власти. Которая опирается на этот самый хаос, питается им, грубо говоря. И это уже жизнеспособно, поскольку человек – это источник хаоса. Человек всегда хочет, его потребности бесконечны и они источник хаоса.
– И? – требовательно спросил нарком.
– Капитализм – это установление законов в условиях хаоса. Перехват контроля над этим хаосом путём пропаганды, и его направление в нужном течении. В то время как практическая реализация социализма… каждый раз заканчивалась одним и тем же. Любая, от либералистической и относительно мягкой, до ультра-радикального идеологического террора, всегда одно и то же. Да и сама теория пропаганды, которую вы используете… В военное время пропаганда вообще столкнулась с огромным кризисом. В неё не верили. Все эти классовые методы мышления – ну не сработало оно.
– Звучит довольно пессимистично, что за пораженческие настроения?
– Пораженческие? Хех, поражение или победа – это ваше, но не моё, так что это из другой оперы. Я лишь рассуждаю о том, что если прямо сейчас выдать всю информацию обо всём этом товарищу Сталину, то мы получим по настоящему непредсказуемый результат. От падения в красный террор северокорейцев и пол-пота, до чехословацкого сценария с либеральным разложением. Ни то ни другое народу хорошо не сделает. Тем более, что сейчас у товарища Сталина есть война, и необходимость выиграть войну против колоссальной силы стран оси. И это потребует от товарища Сталина всех его моральных, душевных и интеллектуальных сил. Нагружать его ещё мрачными историями о будущем я не хочу.
– Почему мрачными? Разве у вас там всё так плохо?
– Для меня – нет, но для товарища Сталина это будет мрачным опытом. Потому что дикий капитализм походил на таковой в советской пропаганде только первые восемь лет. А потом его взяли под уздцы и всё более-менее стабилизировалось. Да и сами перемены в капиталистических странах, на которые вы, товарищи, ориентируетесь, серьёзно ударяют по самолюбию и идеологическому настрою советских граждан.
– Понятно, – мрачно заключил Берия.
– Наверное, чтобы вам было понятней ещё больше, нужно посвятить несколько недель кинематографу. Сделаю для вас подборку фильмов. И для товарища Сталина тоже. Это будет наиболее мягкой формой подготовки. Правда, в войну тратить время на фильмы – то ещё занятие…
– Если надо – потратим, – сказал Берия, – но ты прав, ситуация слишком нестабильная, время товарища Сталина и без этого слишком ценно.
– Тогда и говорить не о чем. Как будет хорошее настроение – будет время подумать.
– И всё-таки политически вы ненадёжный товарищ, Киврин.
– Хех, у нас разные представления о политической надёжности. И о том, что вообще нужно считать таковой, – я покатал карандаш по столу, – к примеру после войны. Когда народ исстрадался, отдал жизни, здоровье, на благо родины. Но пропаганда содрала лоск с действительности, и показала людей как есть. Без социалистических прикрас. Казалось бы – это было совершенное время для начала строительства нового строя. Жизнеспособного и могущественного – народ объединился, народ более чем доверяет, но вместо этого товарищ Сталин продолжил довоенную политику. То ест