ированным, и сейчас, в рассветном сумраке, казалось совершенно чёрным.
Ориентироваться было легче лёгкого – вдоль всего поля шла дорога, а на дороге горели фонари. И фонарей этих было много – почти у каждого поля имелся собственный гидрант для полива и собственное электричество – для освещения и прочих задач. Покачав головой, выражая неудовольствие тем, сколько сил впустую потратили, прокладывая эту сеть электричества и водопровода, Георгий двинулся вперёд, включив подходящую передачу. Трактор поехал по пашне, слегка покачиваясь из стороны в сторону. Его широченные, почти метровой толщины, колёса, не раздавливали почву, из консоли вниз устремился поток шипящей жидкости, словно из душа поливали. Ни клочка земли так не пропустит – всё удобрит.
Расслабившись в удобном кресле, Георгий думал, как же это всё-таки прекрасно – работать на таких машинах. Не трясёт, не шумит, ещё бы граммофон с музыкой, и можно наслаждаться жизнью…
Рабочий день закончился для него неожиданно – в шесть вечера, за этот день он успел удобрить больше ста полей! Процесс шёл очень шустро, к полям подвозили водовозы с химицированной водой и наполняли баки из них.
Совсем по другому чувствовал себя теперь уже не товарищ, Лысенко. Он расхаживал по камере-одиночке, пытаясь понять, где допустил просчёт и кто мог его упечь – его, его поддерживал сам Сталин и Хрущёв, он был главным учёным-агробиологом в советском союзе. Ему казалось, что жизнь наконец-то наладилась, он громил лженауку «Генетику» как только мог – всеми силами и средствами, всеми доступными способами. Буржуазную генетику он противопоставил такой близкой и простой двум старым дурням агробиологии. Это было так просто, что просто смешно – в волнении, Лысенко шагал быстрее, пытаясь унять нервный тик, мысли его зациклились на гневе – лжеучёные всё-таки добились своего! Но как? Ничего не предвещало беды, ничего…
Лысенко был дурак. Он был воплощением того, что через лет эдак семьдесят, обзовут гнилым совком – он умел ораторствовать, он умел играть в простодушность, примазаться к кому надо и подлизаться, он годами строил имидж простого деревенского самородка из народа, публикуя малограмотные и псевдонаучные статьи, и громя при этом с трибуны академиков, членов-корреспондентов, учёных, лаборатории, институты и целую науку. Он объявил «Генетику» буржуазной, а свою «Агробиологию», по заветам товарища мичурина – «Социалистической» наукой. Он умел заводить толпу, но на этом его знания и таланты ограничились.
Он не был даже приспособленцем, который стал бы делать из хитрости – он был просто дураком, но дураком инициативным, смелым, политически-правильным, своим, мозолистым и простым. Казалось бы, для такого как он, должны были в институте поставить около двери скребок, чтобы навод с сапогов отскрёбывать, прежде чем войти в хату. И он жил с советским строем, с политиками, с Хрущёвым…
Всё, что могли делать генетики – это заниматься совершенно далёкими от села вещами – как сказал сам Сталин, когда решил утопить товарища Вавилова, «вы так и будете заниматься цветочками»… И понятно – никого не интересовала генетика. Никому не нужно было знать про то, как всё это работает – политиков интересовало две вещи – лояльность и результат. Причём последний – минуя все промежуточные стадии, чтобы сразу…
Лысенко был просто идеальным Полиграфом Полиграфовичем – простодушный, сущеглупый, безмозглый, как раз такой, какой был нужен советской власти. Потому что в большинстве своём, она состояла именно из таких людей. Из идиотов, экспрессивных, горлопанистых, агрессивных, желающих одним махом семерых побивахом, и разом счастья всем, чтобы никто не ушёл обиженным. А всех несогласных – в тюрьму, всех кто против – десять лет расстрела без права переписки.
Отрезвление и похмелье от этого политического угара, было более чем болезненным. Оно было мучительным, как похмелье после длительного, упорного и тяжёлого запоя, такое, от которого и умереть можно.
Причины отрезвления долго искать не надо – внезапно свалившийся как снег на голову человек, который сразу расписал, и показал к чему это всё ведёт. И хотя случай с гражданином Лысенко и наукой генетики был очень незначительным, он стал очень болезненным ударом, ударом ниже пояса, для руководства страны – знаменитый учёный, который положил начало признанной, доказанной и используемой во всём мире, науки, сидит в тюрьме по ложному обвинению во вредительстве, а лженаучный горлопан обласкан вниманием и любовью. Его нельзя трогать, ему в рот заглядывают, а он продолжает, словно религиозный фанатик, уверовавший в свою теорию, агрессивно доказывать её правдивость и бороться со всеми остальными. И хуже всего, болезненнее всего, для Сталина стал именно случай с Вавиловым и Лысенко. То, что две группы учёных друг друга не переваривают – это было понятно. То, что они как кошки с собаками – тоже, но в свете всей судьбы Лысенко, роман Булгакова приобретал вполне соцреалистическую природу.
На какое-то время вождю народов, а так же его приближённому наркому показалось, что кругом одни только враги – потому что куда ни посмотри – везде с трибун уверенно увещевают. Стучат кулаками, показывая свою искренность и веру в светлое будущее, хуже того – клеймят и позорят, песочат и судят. Причём – все и везде. И всех.
Вся та польза, которую для армии сделал товарищ Киврин, лишь компенсировала тот моральный упадок духа, который овладел советским руководством и продолжал углубляться аж целых полгода, поскольку по мере вникания Киврин из некоего абстрактного приносителя даров, превратился в безжалостного палача, который казнил и миловал людей. Причём Сталин ничего не мог поделать – Вавилова помиловал, а Лысенко казнил, безжалостно. Жестоко. Изощрённо.
Хотя первые генетически модифицированные сорта пшеницы пока ещё только давали всходы – уже было замечено, что зёрен у них просто неприлично много. Добрым человеком Сталин не был, но тем не менее, ему было по-своему совестно за тех людей, которые получили свой срок или хуже того, смерть, за просто так. И были правы, но какие-то шарлатаны, лжеучёные, и охочие до крови чекисты, решили их умножить на ноль.
Конечно же, большая часть из них была казнена по доносам. То есть самолично глава партии в их судьбе участия практически не принимал. Зато большую роль сыграл Хрущёв, и многие, многие другие. Коллеги, завистники, ненавистники и просто враги.
Всё это вылилось, как нетрудно догадаться, в то, что по статье о ложных доносах, уже к весне сорок второго, уже было осуждено больше пяти тысяч человек. И Берия не был душкой тоже – о ведомство похудело почти на три тысячи сотрудников, в том числе высокопоставленных. В конце концов, арестовать-посадить-расстрелять – это универсальное решение, которое они освоили очень хорошо. Однако, это же и вылилось в то, что от отчаяния, а может быть от желания как-то исправить ситуацию резкими методами, приняли рыночную реформу. В какой-то мере это могло успокоить нервы товарищей наверху, а так же показалось идеальным, в свете собственных ошибок, решением. В рыночной экономике тоже много кто достойный не получает финансирования, признания и так далее – только государство в этом, как правило, не винят. И это привлекало и подкупало, вместе со множеством других факторов.
Вечером Лаврентий Павлович подавился мацой… То есть бутербродом с докторской колбасой – случилось это двенадцатого июня, в семь часов вечера, когда Берия перечитывал отчёты от разных инстанций и от своих подопечных, плотной толпой окружающих Киврина. Отчёты о сельском хозяйстве он принял близко к сердцу, но дальше, к Сталину, хода им не дал – старик и без того мучается от осознания собственных промахов, которые уже нельзя исправить, из-за собственного метода радикально решать проблемы вместе с людьми. Бить его аграрной политикой было бы неспортивно.
Тем не менее, с Лысенко нужно было что-то делать. Вроде бы всё было предельно ясно – классический случай. А вроде бы на казнь придётся вместе с ним отправить целую толпу уважаемых людей. Но, подумав ещё раз, Берия решил – Лысенко вместе со всей его кликой – в лагерь. Хватит с них смертных приговоров, доубивались уже, что теперь впору за голову хвататься.
Размашистая резолюция, которую Берия поставил на дело Лысенко, удивила даже его самого. Ответил он строчкой из Филатова – «Нет суда на дураков!». Судьба опального академика была предрешена, с назначением его в качестве рабочего в алтайский колхоз – приблизительно по его умственному уровню.
Судить его было опасно – ведь долгое время сами его поддерживали, а это уже бросает тень на партию. Убрать дурака по-тихому со всех постов, вместе со всей его сворой, которая за него всегда вписывалась – всех в колхоз, пусть землю пашут.
Крым.
Снаряд прилетел неожиданно, но не внезапно. То есть уже бывали обстрелы, так что вся линия обороны была готова к принятию врага. Пролетев почти семнадцать километров, снаряд лёг далеко от точки прицеливания – почти на сотню метров правее и дальше. Резкий хлопок и взрыв. Ударил взрыв знатно – к счастью, все важные объекты были не только замаскированы, но и прикрыты – и всё же, снаряд угодил в паре десятков метров от генераторной станции. Это унылое, понурое военное строение, питалось от стоящего рядом бензовоза с дизтопливом, и располагалось в стальном контейнере. Сам по себе контейнер мог защитить от мелких осколков, так его ещё дополнительно обложили мешками, которые щедро набили камнями. Дешёвое и сердитое блиндирование – взметнулся во все стороны щебень, один из камней угодил аккурат в затылок стоящего рядом с генераторной солдатика, убив его на месте, второй получил каменную шрапнель, оставившую болезненные синяки на теле, но выжил – он упал словно подкошенный и заметив, что его товарищ уже отправился в мир иной, дал стрекача в генераторную, откуда начал названивать по полевому телефону. Но его едва ли приняли всерьёз – отправили команду полевых медиков.